Глава 2
Петергоф
31 июня 1762 года.
— Сын! Хотелось бы услышать твое впечатление от пребывания на Государственном Совете, — сказал я, когда остался с Павлом, в присутствии Катерины.
— Отец! Но ты же развязываешь войну! Это очевидно! Как так можно? — возмущался наследник.
— Нет, сын, война уже идет! — отвечал я.
— Прости, отец, но это патетика! Войны нет, пока не загромыхали пушки! Противостояние — да, но не война. Виновен только тот, кто первым стреляет, — было видно, что Павел с последних сил сдерживался на Государственном Совете, настолько он сейчас эмоционален.
— Если дело исключительно в формализме, то по форме, войну начнут наши противники, — спокойно сказал я.
Признаться, так у меня умный сын, пусть и пребывающий пока в идеалистическом коконе. Осознание, что твое потомство имеет все шансы стать успешным, весьма греет душу. То, что в Павле присутствует сострадание, так в четырнадцать лет было бы странным иметь желание всех убить и искупаться в реках крови. Если бы Павел жаждал смертей, вот это могло испугать.
Но как же привить ему понимание, что кровь бывает разная? Можно же сделать царапину. Да, это неприятно, но и только. А можно разрезать вену, что уже имеет более сложные последствия и требует обязательного профессионального лечения. Но вот чего нельзя допустить, так это разрыва аорты. Так что я стараюсь делать надрезы, часто, много, кровоточащие, но оберегаю иные элементы кровеносной системы организма, под названием «Российская империя».
— Ты вынудишь их, отец! — парировал сын мой аргумент.
— Хорошо, давай так, — я выдохнул, посмотрев на Екатерину, ища в ней поддержку, жена безмолвствовала, сама заинтересовалась разговором. — Предложи, как нужно поступить, чтобы против России не строили козни!
— Готовиться к войне, но первыми не начитать проливать кровь, — сказал Павел, вновь раздраженно.
— Ты не внимательно меня слушал. Я это и говорил. А вот мне что-то мне подсказывает, что твоя злость имеет корни в ином, чем в иначе ты, сын, озвучил более осмысленное предложение, — я посмотрел на Екатерину, которая казалась безмятежной и все еще не встревала в разговор.
— Я не хочу, я не могу, не буду уезжать! — вдруг, взорвался эмоциями Павел.
— Иди остынь! — прикрикнул я.
Сын ушел. Бросил злобный взгляд на меня, резко развернулся и почти что убежал.
— Я предупреждал тебя, Катя, говорил, — начал я вымещать злость на жене.
— Это не плохо. Мальчика нужно было уронить в огонь страстей, чтобы позже он становился сильнее, — все еще невозмутимо отвечала Катерина.
Это была ее идея, по сути, «подложить» Павлу женщину. Именно для этого была взята в свиту к Екатерине Алексеевне одна привлекательная особа, на которую и я засматривался. Милая Матрена Лицына была дочерью одного из бастардов от сластолюбца из какой-то ветки большого генеалогического древа Голицыных. Она быстро очаровала цесаревича, неискушенного в искусстве общения с женщинами, и была в его постели уже через неделю.