Рано утром, в шесть часов утра, я получил болючий укол, затем, под тяжелым взглядом голодного опера, откушал манной кашки на воде, кусочек хлеба с куском маргарина «Рама», что, в раскладке местной кухни, притворялся сливочным маслом и выпил стакан бледного несладкого кипятка и посчитал, что жизнь удалась. Особенно улучшилось мое настроение, когда опер Серёгин понял, что я ем двумя руками.
— Да как? — лейтенант бросился ко мне и навалившись на руку, начал судорожно застегивать на моем запястье металлический браслет, после чего притащил стул и уселся напротив кровати, неотрывно следя за моими руками.
— Ты следи, следи…- я побрякал наручниками: — Скоро сам такие наденешь…
Серёгин отвернулся и больше мы не разговаривали. Время тянулось мучительно медленно, наконец, около десяти часов утра, в палату ввалилась толпа докторов в разноцветной медицинской одежде. Ко мне врачи подошли в последнюю очередь.
Я очень надеялся, что Ира сегодня нашла мне нормального адвоката, но пока он не появился, я смиренно описывал докторам симптомы, присущие травмам головы, не забывая болезненно морщиться, что было совсем не трудно — всё-таки вчера опера меня отделали знатно. Из плохого были прописанные лечащим врачом уколы антибиотиков, а из хорошего — скорбная мордаха лейтенанта Серёгина, когда он услышал о том, что меня оставляют на стационарном лечении.
Глава двадцать третья.
Февраль 1994 года.
Сидит за решёткой…
Отделение нейрохирургии Городской больницы.
— Мне из твоих рук ничего не надо… — не очень умно ответил лейтенант.
— Аполитично рассуждаешь, товарищ. — я смачно откусил половину бутерброда: — И в корне неправильно. Во-первых, ты не юный пионер-подпольщик, которому враги нашей Родины предлагают за кусок колбасы продать Главную Военную тайну, наоборот, это я у тебя в плену…
Я подергал наручники, что свисали с уголка кровати и продолжил:
— Во-вторых, ты, как настоящий оперативник, должен попытаться вступить со мной в доверительные отношения, а ты на меня фыркаешь и как девочка ломаешься. Гибче надо быть, юноша, иначе толку с вас не будет. А вдруг я тебе, по-братски, расскажу, где я трупы спрятал…
— Какие трупы? — удивился Серёгин.
— Ой. А что мне предъявляют? — полюбопытствовал я.
— Убийство в больнице и Журавлевке…
— А! А я то испугался… — я доел бутерброд и потянулся к бутылке с «Мериндой»: — Ну что, будешь бутерброд или нет? Кстати, звуки из твоего живота дискредитируют тебя лично и всю российскую милицию в целом. Так что, будешь бутерброд?
— Буду! — решительно кивнул молодой опер и подтянув стул, протянул руку: — А ты про какие трупы говорил?