— Ты понимаешь, что сейчас произойдет? — спросил оператор. — Это больше не география. Это магия.

— Это технология, Степа, — ответил Владимир Игоревич, но в глубине глаз Архитектора горел тот же огонь, что и в топках ледокола. — Просто очень продвинутая технология.

Сцена была подготовлена. Декорации расставлены на краях ойкумены. Оставалось только подать сигнал, чтобы заставить миллионы сердец биться в унисон. Тишина перед бурей была плотной, электрической и звенящей.

Стрелки хронометра на центральной панели режиссерского пульта замерли на отметке девятнадцать ноль-ноль. В этот момент время, казалось, остановило свой бег, уступая место чистой энергии. В главной аппаратной Останкино повисла тишина, плотная и вязкая, как перед грозовым разрядом. Владимир Игоревич, стоявший за спиной выпускающего режиссера, не произнес ни слова. Команда была отдана одним резким движением руки, рассекающим воздух.

Тумблер главной подачи сигнала щелкнул с сухим, механическим звуком, похожим на выстрел. Красная лампа с надписью «ЭФИР» вспыхнула над входом в студию, заливая полумрак тревожным алым светом. В недрах башни, в залах передатчиков, огромные генераторные лампы взвыли, выходя на пиковую мощность. Энергия, накопленная московскими электростанциями, трансформировалась в невидимую волну, рванувшуюся к шпилю иглы, чтобы оттуда рухнуть на страну невидимым водопадом.

На миллионах экранов — от полированных «Темпов» в министерских квартирах до новеньких, пахнущих лаком «Горизонтов» в рабочих бараках — исчезла привычная настроечная таблица. Вместо нее возникла не заставка новостей, не герб и не лицо диктора. Экран был разделен на три равные части. Три окна в мир, открывшиеся одновременно.

Слева бушевала белая мгла. Сквозь зернистость изображения и помехи проступали обледенелые леера атомного ледокола «Ленин», пробивающего путь во льдах Арктики. Пар вырывался из ртов людей, стоявших на палубе, превращаясь в мгновенные облака кристаллов.

Справа, залитый слепящим солнцем, дрожал горный пейзаж Памира. Ветер трепал полы шинелей пограничников, стоявших на краю пропасти. Лица солдат, обожженные ультрафиолетом, казались высеченными из темного камня.

А в центре, в уютном, мягком свете московской студии, сидела маленькая пожилая женщина в простом ситцевом платке. Руки, испещренные венами и годами труда, судорожно сжимали край стола.

Техническое чудо свершилось. Пространство, веками разрывавшее эту землю на изолированные куски, было уничтожено. География перестала существовать. Север, Юг и Центр сошлись в одной точке — на поверхности янтарного кинескопа.