Майское утро в Москве дышало сиренью и свежестью вымытого асфальта. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, медленно полз по дубовому паркету, замирая на тонких ножках чехословацкого журнального столика. Владимир Игоревич Леманский лежал неподвижно, закинув руки за голову, и вслушивался в пробуждение большой квартиры на Покровке. Тишина здесь была иной, чем в сороковые: исчез липкий, сдавливающий виски гул ожидания беды. Теперь дом наполняли звуки сытой, заслуженной жизни.
В коридоре раздался дробный топот босых ног. Пятилетний Юра, судя по характерному клацанью дерева о дерево, вновь вооружился бутафорским мечом из «Врат Царьграда». Вслед послышался рассудительный бас Вани, призывавшего младшего брата к порядку. Дети лауреата Сталинской премии росли в мире, где страх был лишь сказкой из прошлого, а достаток — естественной средой обитания.
Владимир осторожно поднялся, стараясь не потревожить Алину. Жена спала безмятежно, разметав по подушке каштановые пряди. В мягком свете лицо художницы казалось совсем юным, лишенным той тревожной настороженности, что сопровождала долгие годы жизни в тени великих потрясений. Пройдя на кухню, Владимир наполнил турку. Аромат свежемолотых зерен вытеснил остатки ночного застоя. В углу мерно рокотал холодильник «ЗиЛ» — символ высокого статуса и технического прогресса.
Взгляд Владимира упал на гостиную, где в центре почетного угла возвышался КВН-49. Этот громоздкий, но изящный аппарат с массивной стеклянной линзой, наполненной дистиллированной водой, казался живым существом, готовым раскрыть свои тайны. В его мерцающем экране, отражающем свет и тени, было что-то магическое и завораживающее. Для большинства советских граждан КВН-49 оставался роскошью, дорогой игрушкой для избранных, символом технического прогресса, недоступного для многих. Но для Владимира это устройство было не просто предметом, а окном в иной мир. Пока его коллеги по «Мосфильму» спорили о достоинствах новой широкоэкранной пленки, обсуждали масштабные декорации и последние достижения в области кинотехники, Леманский чувствовал, как внутри него закипает нечто большее. Это было ощущение грядущего, предчувствие перемен, которые уже начали происходить, но еще не были до конца осознаны. В мерцающем экране он видел не просто изображение, а отражение самого себя, стоящего на пороге новой эпохи, когда искусство перестанет быть статичным и станет живым, динамичным, способным передавать не только визуальные образы, но и глубокие эмоциональные переживания.
Большой кинематограф, которому были отданы годы борьбы и труда, постепенно превращался в монумент. Телевидение же обещало интимность. Это был разговор шепотом, проникающий непосредственно в сердце каждой семьи, минуя официоз кинозалов.