Степан кивнул, признавая правоту старого мастера.

— Вернер! Тащи дымовые шашки! Только не армейские, а наши, сценическкие, чтобы глаза не ело.

Владимир отошел в сторону, к алтарю. Он смотрел на эту суету и чувствовал, как внутри нарастает вибрация. Кадр складывался.

Вот он, рояль. Черный монолит культуры. Вот снег — природа, которой все равно, война или мир. А вот люди, которые греют этот рояль своим дыханием и дровами.

Наконец, Штольц вылез из-под брезента. Он был потным, раскрасневшимся.

— Готово, — выдохнул он. — Я поднял строй на полтона, чтобы компенсировать холод. Но у вас мало времени. Металл начнет сжиматься, как только вы уберете тепло.

— По местам! — скомандовал Владимир. — Убрать брезент! Убрать печки из кадра!

Брезент сдернули. Рояль предстал перед ними во всей красе. Черный зверь на белом поле.

Пианист, молодой парень из консерватории, которого привез Вернер, сел за инструмент. Он был в старом концертном фраке, поверх которого была надета телогрейка.

— Телогрейку снять, — скомандовал Владимир. — Перчатки тоже. Я знаю, что холодно. Но нужно потерпеть.

Пианист кивнул. Он снял ватник, оставшись в тонком фраке. Его плечи передернулись от холода, но он положил руки на колени, сосредотачиваясь.

— Что играть, маэстро? — спросил он, глядя на Владимира.

— Баха, — ответил Леманский. — Прелюдию до минор. Начни строго. Как метроном. А потом… потом отпусти себя. Пусть пальцы сами решают. Если собьешься — не останавливайся. Пусть это будет музыка, которая борется с холодом.

— Камера! — крикнул Степан.

— Мотор!

— Начали!

Первые аккорды Баха ударили в морозный воздух. Они были жесткими, геометрически выверенными. Акустика в разрушенной церкви оказалась фантастической. Звук улетал вверх, в дыру вместо крыши, отражался от стен, возвращался, смешиваясь с шумом ветра.

Владимир стоял, не дыша. Он видел в видоискатель, как на лакированную крышку рояля медленно падает крупная, пушистая снежинка. Она коснулась черной поверхности и замерла, не тая. Идеальный кристалл на идеальном лаке.

Пианист играл. Его пальцы, покрасневшие от холода, летали по клавишам. Сначала это была борьба. Музыка сопротивлялась энтропии. Но потом произошло что-то странное. Мелодия начала ломаться, меняться. Бах перетекал в импровизацию. В ней появилась тревога, диссонансы, но сквозь них пробивалась надежда. Это была музыка человека, который выжил.

Владимир краем глаза заметил движение в проломах стен. Он повернул голову.

Люди. Жители соседних развалин. Старики, женщины, дети. Они услышали музыку и потянулись к ней. Они стояли в проемах, где раньше были окна и двери. Стояли молча, не смея подойти ближе. Они смотрели на рояль как на чудо.