— Алло! — в трубке раздался голос Степана, далекий, с треском помех, но такой живой. — Володя? Это ты⁈
— Степа! — закричал Леманский, перекрикивая шум московской улицы. — Степа, ты слышишь меня⁈
— Слышу! Говори! Что там⁈ Расстрел или орден⁈
— Расчехляй камеру, Степа! Мы живем! Фильм принят!
На том конце провода послышался какой-то грохот — видимо, Степан уронил трубку или стул — а потом многоголосый крик радости.
— Принят! — орал Степан. — Хильда, Ганс! Принят! Володя, родной! Когда ты домой?
— Скоро, Степа! Скоро! Ждите!
Молча повесил трубку. Прислонился лбом к холодному металлу таксофона.
«Домой».
Володя вдруг понял, что дом у него теперь в двух местах. Здесь, на Покровке, где Аля качает Юру. И там, в Берлине, где Степан, Хильда, Ганс и зеленая лампа, разгоняющая тьму. И он, Владимир Леманский, человек из будущего, стал мостом между этими двумя мирами. Мостом, который выдержал ледоход истории.
Задумчиво вышел на тротуар, поднял воротник и пошел в сторону метро. Ему нужно было купить цветы для Али. И тот самый игрушечный паровоз для Ганса, который он обещал. Теперь он точно знал, что вернется.
Берлинский март сорок восьмого года выдался капризным, как примадонна немого кино, чье время безвозвратно уходит. То он ослеплял пронзительным, почти весенним солнцем, заставляя капель барабанить по карнизам веселую дробь, то вдруг, словно спохватившись, нагонял свинцовые тучи и сыпал колючей ледяной крупой, напоминая, что зима в отношениях бывших союзников только начинается.
Владимир Игоревич вернулся на виллу в Бабельсберге именно в такой день — ветреный, сырой, пахнущий мокрым углем и тревогой. Но едва «Виллис», присланный за ним на аэродром Темпельхоф, въехал в ворота, тревога отступила. Дом встречал его теплым светом окон, дымком из трубы и ощущением крепости, которая выстояла в осаде.
Его ждали. Едва он переступил порог, отряхивая мокрое пальто, как на него налетел маленький ураган.
— Герр Владимир! Герр Владимир вернулся!
Ганс, за этот месяц, кажется, вытянувшийся еще на пару сантиметров, обхватил его ногу. За ним, вытирая руки полотенцем, из кухни вышла Хильда. Она улыбалась — сдержанно, но глаза её сияли тем самым светом, который Леманский так долго искал для своего фильма. Следом, громыхая сапогами по лестнице, спускался Степан, а из гостиной, раскинув руки, уже плыл навстречу Рогов.
— Живой! — прогудел продюсер, стискивая режиссёра в объятиях. — А мы уж думали, тебя там в ЦК на сувениры разобрали. Ну, рассказывай! Приняли? Не порезали?
— Живой, Гриша. И фильм живой. Приняли. С правками, конечно, но сердце не тронули.