Мы пошли дальше по коридору, медленно, почти не спеша. Чем дальше, тем больше данных подтягивалось. Трофейный корабль за сутки изменился сильнее, чем ожидали. После захвата он вёл себя как мёртвый: пассивные контуры, минимальная активность, реакция только на грубые команды. Но примерно через шесть часов после того, как я заснул, структура начала перестраиваться. Не агрессивно, а осмысленно.

Корабль начал выравнивать внутренние поля, убирать боевые конфигурации, отключать ловушки. Некоторые секции буквально «расслабились» — если такое слово вообще применимо к кораблю СОЛМО. Появились устойчивые маршруты, безопасные зоны, даже подобие энергетического «пульса», синхронного с моими показателями.

— Он тебя чувствует, — тихо сказала Кира.

— Похоже на то, — ответил я.

Отчёт Дениса был сдержанным, но между строк читалась его тревога: трофейный корабль больше не воспринимался как просто техника. Он перестал быть мёртвым объектом. И при этом — не проявлял враждебности. Напротив, несколько раз он сам перераспределял питание, стабилизируя узлы исследовательской базы, собранной нашими инженерами в его рубке, когда наши системы проседали. Фактически… помогал.

— Красота, — пробормотала Кира. — У нас теперь полуживой корабль-пришелец, который слушается тебя даже во сне. Что может пойти не так?

Я невольно усмехнулся.

— Всё. Но не сегодня.

Мы как раз дошли до развилки, откуда один коридор вёл к жилым секторам, а другой — в медблок и дальше, к стыковочному отсеку, где держали трофей.

Я посмотрел туда, где был Заг.

— После еды — к нему, — сказал я. — Надо, чтобы он знал: мы рядом. Даже если не слышит.

Кира кивнула, уже без шуток.

— Он упрямый. Вытащит себя. Как всегда.

Потом вдруг усмехнулась, криво, по-своему:

— И, кстати… если этот корабль теперь на тебя завязан, то формально у нас появился самый странный пилот в истории флота. Спящий. Ты же как-то умудрился даже во сне им управлять.

Я усмехнулся.

— Главное, чтобы я не начал летать во сне.

Мы всё-таки сначала дошли до пищеблока — потому что иначе Кира действительно начала бы грызть панели. Еда была простой, почти солдатской, но горячей и неожиданно вкусной. Я ел молча, быстро, чувствуя, как организм буквально оживает, как симбиот перестаёт экономить и начинает работать в штатном режиме. Кира тоже ела сосредоточенно, без обычных подколок — признак того, что мысли у неё уже ушли вперёд, к делам.

Через двадцать минут мы уже шли в медблок.

Там было тише, чем обычно. Медики говорили вполголоса, приборы работали приглушённо, будто боялись спугнуть то хрупкое равновесие, которое там установилось. Кокон Зага занимал почти весь объем медкапсулы. Он действительно вырос — плотный, многослойный, с переливами матового и полупрозрачного, будто сплетённый из живых волокон и биополимеров. Внутри угадывались очертания человеческого тела. Не искажённые. Просто… незаконченные.