Через пару лет, рассказывая эту историю дочери — уже взрослой, восемнадцатилетней, — я буду смеяться над собой, и говорить: «Марьяша, никогда не ходи к гадалкам, у них девяносто процентов попадания просто потому, что в каждой семье рано или поздно найдется своя родная кровь, которая все испортит. Закон жанра. Статистика, а не мистика».
Но это я скажу потом. А сейчас, в свои сорок, просто иду домой.
Дома Коля сидит на кухне, читает что-то в телефоне. Увидев меня, привычно спрашивает: «Ужинала?». Я механически отвечаю: «Да», хотя не ела с обеда.
Рассказывать, где была, совсем не хочется. Это первый раз, когда я что-то от него скрываю. Маленькую, глупую историю про тысячу рублей и бордовую скатерть.
Я не знаю тогда, что эта тайна — первая недомолвка в длинном списке, которые через годы сложатся в нечто совсем другое. В интеллигентный развод, без криков и выяснения отношений, с разделом совместно нажитого имущества. В жизнь, в которой никакой родной крови Коли рядом со мной не будет вовсе.
Утром все забывается. Жизнь идет дальше — обходы, истории болезни. Марьяша с температурой тридцать восемь и пять и капризами. Слава, который в свои семнадцать все чаще пропадает у друзей. Коля, который снова спрашивает «ужинала?» таким тоном, будто это единственный вопрос, который у него вообще остался ко мне.
Гадалка была права, просто ошиблась с лицом, но не с угрозой
Николая я встречаю на первом курсе меда, в анатомичке, где романтики ровно столько же, сколько в переполненной электричке, то есть никакой.
Запах формалина намертво въедается в волосы. И мы, девчонки с курса, часами проветриваем себя после пар на улице, прежде чем ехать домой. Чтобы родители не падали в обморок от нашего появления в прихожей.
Коля стоит у соседнего стола, препарирует. С методичной серьезностью, которая у одних превращается со временем в профессионализм, а у других в занудство, он отделяет печень от близлежащих тканей. Профессионально. Это я понимаю сразу, еще до того, как он впервые со мной заговорит.
— Соколова, дай пинцет, мой кто-то спер, — говорит он буднично, не поднимая головы.
В этих словах море спокойствия и уверенности. Шеки у меня розовеют, хотя ничего романтического в этой фразе нет.
Я даю пинцет. Так, собственно, и начинается наша история длиной в, без малого, двадцать лет.
Коля встречает меня после ночных дежурств, когда зимний город еще пустой и холодный. Приносит мне в общагу бутерброды, когда я три дня готовлюсь к экзамену по гистологии и забываю о существовании еды. А однажды просто говорит: «Маш, давай распишемся, чего тянуть». Без цветов и кольца в шампанском. По-деловому, как будто предлагает совместно дописать курсовую.