– Будет мучиться, – уверенно заявила я. – Пока не потеряет сознание или не сломает себе челюсть, сжимая ее от тошноты. Такие, как он, не просят помощи. Они ее оказывают. Или приказывают.
– Я тоже хотел бы стать таким, – тоскливо вздохнул юнга.
И, пожелав «спокойной ночи», выбрался обратно на палубу, оставив меня наедине со штормом. Но не прошло и пяти минут бешеной качки, как во всем этом адском грохоте мне послышался вскрик.
Все страхи испарились. Врач во мне оказался сильнее паникующей женщины. Я соскочила с койки и рванула на палубу.
Выскочить было непросто. Дверь вырывалась из рук, ветер хлестал по лицу соленой водяной пылью. Палуба оказалась скользкой, как каток. Я успела сообразить, что крик донесся справа, и даже сделать туда несколько шагов. Но тут ноги разъехались, и я полетела вперед, ударившись виском обо что-то твердое и острое. М-мать! Прелестно!
Хорошо хоть не упала… Но резкая боль пронзила и ногу, и голову. Из раны на виске хлынула кровь, заливая глаз. А очередной крен швырнул меня прямо в чьи-то крепкие объятия.
– Черт побери! – прорычал над самым моим ухом низкий знакомый голос. – Вы что, совсем сумасшедшая?!
Моран. Он крепко держал меня, ощутимо сжимая ребра. Его лицо было заметно бледным даже в полумраке. Возможно, не только от вида моей крови, но и от морской болезни. Но сейчас его гораздо больше волновало мое состояние.
– Это пустяки! – попыталась успокоить его я. – Кричал кто-то! Юнга…
В этот момент из-за угла вынырнул вполне себе целый мальчишка. Джек-воробушек, м-мать его!
– Ой, мисс! Ваша светлость! Это я… я споткнулся о ведро… Испугал вас? Простите!
Моран не сводил с меня глаз, продолжая сжимать, будто в тисках.
– Иди на камбуз, – рыкнул он юнге. – Принеси чистых полотенец и горячей воды.
Мальчишка испуганно кивнул и юркнул в темноту. А Моран, подхватив меня на руки, понес к своей каюте – она была ближе, чем моя. Пихнув дверь плечом, внес внутрь и усадил на коврик возле подвесной койки. Между прочим, очень умно в такую болтанку. Ниже пола точно не свалюсь!
Дверь захлопнулась, отсекая вой стихии. Слышно было только наше учащенное дыхание.
– Я посмотрю, – поставил он меня перед фактом.
Его голос, растратив часть злости и раздражения, остался уверенным и властным.
Неожиданно он опустился передо мной на колени, умудряясь сохранять при этом аристократическое величие. И, осторожно раздвинув мокрые волосы, принялся изучать рану, как будто что-то понимал в этом. Обычная, скальпированная, ничего страшного. Но обилие крови нагнетает драматизма…
– Пустяки, – почему-то хрипловато повторила я, – просто царапина. Сильно кровит, но неглубоко.