Мышцы свело как от удара током, из носа брызнула кровь, в легких развели костер, однако прекрасно понимал — отпущу и будет гораздо хуже. Оставалось лишь добавить огня — и водяному конец. Повинуясь моей воле, воздух раскалился, дрожащее марево исказило очертания гигантского валуна.

Я уже не видел врага — предо мной будто стартовала ракета: оглушающий рокот, сбивающая с ног тряска, на ладонях и груди взбухают волдыри — такого жара поддал, что сам обжегся, но оно того стоило — даже самая страшная боль всяко лучше смерти. И только когда из смерча вылетело облачко пара, опустил руки и рухнул на колени.

Делюсь ощущениями: пробежал кросс, получил люлей от десяти гопников, снова пробежал кросс. Не то что двигаться — моргать тяжело, зато после такой баньки и ледяной прибой — парное молоко.

Как взобрался по скользким ступеням — не помню. То ли ползком, на четвереньках, то ли Танбад помогла — черт знает, но уверен в одном: все вокруг расплылось, утратило очертания и воспринималось горячечным бредом. Очухался уже на вершине серой громады, прикованный кандалами за руки-ноги. На мне сидела шаманка, разглядывая себя в отражении полированного тесака из чистого золота с подозрительно зазубренным лезвием — учитывая мягкость металла, такие отметины вполне могли остаться от рубки… например, костей.

— Наконец-то. — Женщина отложила оружие и сползла мне на колени, грубо сжав сморщившийся как жухлая морковка член.

Несмотря на грубую и спешную ласку, расти срамной уд не спешил. Спину и задницу насквозь пронзал холод, торс нещадно пекло от ожогов, голова раскалывалась, а во рту насрали кошки — одним словом, не до секса. Но Танбад явно куда-то спешила и настойчиво дергала причинное место, причиняя больше боли, чем удовольствия.

— Не тяни — не репка, — прошипел, морщась от накатившей мигрени и пытаясь сфокусироваться на облике наездницы, чьи очертания превратились в двоящийся силуэт, то слепящий как засвеченная пленка, то утопающий в тени как негатив.

— Заткнись, — рявкнула Танбад. — И делай то, зачем пришел.

— Почему я в цепях?

— Это не цепи, — с каждым словом женщина проявляла все больше раздражения, и от вчерашнего томного спокойствия не осталось и следа. — А оковы духов. Забыл?

— А тесак зачем?

— На всякий случай, — меж пухлыми губками блеснули мелкие зубки, и готов поклясться — каждый был острее волчьего клыка.— Вдруг нападет кто.

— Че-т подозрительно, — я дернулся, звякнув цепями, но проще силой мысли сдвинуть весь этот чертов валун, чем высвободиться из кандалов в палец толщиной.

— Милый… — Ведьма выгнулась кошкой, скользнув грудью по моему одеревеневшему телу, и дохнула в лицо смрадом тухлой рыбы. Ее тело было холодно как полежавший в сугробе труп, а острые соски впились в кожу чуть ли не до крови. — Вставай. Пора делать маленького шаманчика.