Я стала военным трофеем. Рабыней.
Мной наградили цепного пса Императора, за победу. Все ждали моей скорой смерти. Ведь остальных рабов он не щадил.
Но все перевернулось. Вопреки всему я выжила. И кажется приручила цепного пса. И теперь неясно кто из нас раб, а кто хозяин.
*****************
Тёплый ветер, густой от запаха мокрых соцветий, обнял меня, закружил, почти опьянил. Я раскинула руки, как птица, ловя каждое дуновение, и в какой-то миг казалось: ещё чуть-чуть — и я оторвусь от земли, взлечу над долиной.
С моего любимого склона внизу разливалось розовое море цветов. Оно дышало, переливалось на солнце. Словно вся свобода, какая только есть на свете, собралась здесь — в этом мирном, солнечном краю, среди добрых людей.
Я была так счастлива.
Внезапно картинка дрогнула. По ней побежала тонкая трещина, как по стеклу. Потом ещё одна и ещё. Мир начал рваться на куски. Краски поплыли, розовое поле вспыхнуло и почернело, небо треснуло, и сквозь эти разломы проступило другое.
Я моргнула — и оказалась в центре родной деревни.
И не узнала её.
Воздух стал тяжёлым, как пепел. Он царапал горло, пахло железом, гарью и чем-то сладким, тошнотворным. Вокруг разносились стоны, полные боли, и слова мольбы, обрывающиеся на полуслове.
На земле лежали сломанными куклами мои близкие.
Из перерезанных шей ещё текла тёмная кровь, орошая выжженную землю.
Дома полыхали, как факелы, и в их свете весь этот ужас становился ещё резче, ещё невозможнее. С грохотом падали обугленные балки. Рушились стены. Всё вокруг умирало, и я умирала вместе с этим местом.
Слёзы текли по лицу, но я не издавала ни звука. Только беззвучно всхлипывала и искала.
И нашла.
У себя на руках.
Я держала голову своего папы. Он был ещё жив. Но кровь на его губах пузырилась, волосы слиплись от тёмной влаги, а глаза — глаза, которые всегда смотрели на меня с теплом, — теперь гасли.
— Папочка, — еле слышно прошептали мои обескровленные губы.
Я положила дрожащую руку на его холодную щёку. Мне хотелось его согреть. Мне хотелось обернуть все вспять и збежать. Мне хотелось разорвать этот мир голыми руками, если он посмеет его забрать.
— Детка, не плачь, — закашлялся папа. И всё равно попытался меня подбодрить. Как делал всегда. Улыбнулся потрескавшимися губами. — Пообещай мне, дочка.
Слова давались ему всё труднее. Жизнь из него утекала, капля за каплей, а я не могла этого допустить.
Я сжала его сильнее, будто могла остановить неизбежное. Будто мои руки могли удержать его душу.
— Всё что угодно, папочка. Только не умирай. Я всё сделаю. Всё, слышишь? Всё.