— Хочу такой кинжал! — закричал юноша, который приехал с отцом выбирать клинок. — Буду русских резать!

— Вон, под деревом сидит один, — хмыкнул Эдыг, показав на Васю. — Иди, зарежь, если он прежде тебе голову не открутит. Или пинков не надает, как Алчигиру из аула Тешебс.

Парень покраснел и спрятался за спину отца. Про историю с незадачливым похищением знала вся округа.

— Что ж до работы — великой работы — мастера Базалая из казанищевского аула, скажу так. Глупцы те, кто его булатником называет. Сабли, шашки, бебуты, кинжалы его работы — это все сварная сталь. Дамаск!

Размазав спорщиков тонким слоем, Исмал-ок сказал Васе, который чувствовал себя крайне некомфортно под взглядами собравшихся:

— Иди, урус, домой. Я до завтра буду занят в кузне. Скажешь, чтобы еду мне сюда принесли.

… Мастер сказал — мастер сделал.

Вернулся домой лишь к вечеру следующего дня. Залег отдыхать. Поутру смилостивился. Взял с собой Васю в кузню. Пока Милов любовался великолепным узором клинка, выкованного и доведенного до блеска за прошедшие два дня, кузнец произвел закалку обыкновенного ножа с помощью добытой соли. Результат не разочаровал.

— Что с нашим уговором, мастер?

Исмал-ок вымыл руки. Повесил фартук на стенку.

— Пошли к Кочениссе, — бросил через плечо.

Добрались до знакомого двора. Позвали девушку.

— Переведи ему, — попросил дядя. — Хочешь свободы, прими ислам, женись на моей племяннице, и я сделаю тебя своим помощником. Всему обучу.

Запыхавшаяся раскрасневшаяся девушка была чудо как хороша. После слов Эдыга она и вовсе побагровела. Но взяла себя в руки и смогла дрожащим голосом растолковать Васе сказанное.

— Нет! — резко ответил Милов.

— Почему? — ахнула девушка и зажала рот, чтобы сдержаться и не вскрикнуть.

— Я войну прошел, а в окопах, знаете ли, атеистов нет. Веру, которая меня от смерти хранила, на баб не меняю!

Коченисса развернулась и бросилась в дом. Кузнец и без ее перевода все понял. Покачал укоризненно головой.

— Не было такого уговора, — воззвал к его совести Вася.

— Идем! — жестко ответил кузнец.

Он отвел Васю за свой дом. Показал убогую хижину. Простую плетёную лачугу без глиняной обмазки, продуваемую всеми ветрами, но с крепкой дверью, имеющей внешний запор.

— Здесь будешь теперь жить. На ночь тебя будут закрывать.

Изменилось не только жилье. Все переменилось. Васю разжаловали в грузчики. Кормили остатками. Отправляли к углежогам таскать грязные мешки с углем. И смотрели как на пустое место. Как на раба, которого никто не замечает.

Сперва Вася решил, что его хотят сломать. Потом понял, что все еще хуже. Исмал-ок оказался настолько разочарован, что с каждым днем все больше надувался яростью. С трудом ее сдерживал. Милов старался не попадаться ему на глаза. Но сложно притвориться мышкой, когда в тебе под 90 кг весу и рост за 180. Он все время нарывался на злые окрики. Недалек был тот час, когда кузнец дойдет до рукоприкладства. Чем это закончится, сообразить было нетрудно.