Вася покачал головой. Тяжело вздохнул. Догадалась! Сердце влюбленной девушки не обманешь.

— Меня скоро увезут на побережье! — зашептала ему горячо Хан. — Сколько дней нам с тобой осталось — пусть все мои будут!

Милов не понял, что ему сказали, но догадался: большей помощи от Хан не дождешься. Надо заканчивать с ней играть. Чистая и светлая девочка! К чему морочить ей голову? Он нежно ее обнял и поцеловал крепко в губы. Хан застонала.

— Жених и невеста! — вдруг закричали за спиной вернувшиеся мальчишки, решившие проверить, чем там заняты эти двое.

— Хан, меня поцелуй! Почто тебе сдался этот оборванец? — кричал, кривляясь, грязный паренек, в таких же лохмотьях, как и Вася. Его глаза сверкали голодным блеском.

— Ивась, подожди меня тут, — торопливо шепнула Хан и шуганула пацанву так, что только черные пятки замелькали.

Она убежала в дом. Вернулась. Сунула в руки Васе связку сушеных груш. Мальчишки злобно завопили из кустов, не решаясь приблизиться. Требовали свою долю. Вася показал им кукиш и отправился в кунацкую Хази.

— Абдулка! Сегодня ночью уходим!

Ногаец смежил узкие глаза в знак согласия.

Коста. Стамбул, весна 1838 года.

— Мне бы переодеться, — обратился я к Фонтону.

— Да это мы враз сотворим, — ответил он. — Зависит лишь от того, куда ты лыжи навострил?

— В грузинский квартал нужно сходить. Обязательно.

— С шурином, что ли трубку мира раскурить⁈ — улыбнулся Фонтон.

— Что ли.

— Гляди, как бы… — Фонтон подошёл к своему чудо-шкафу, распахнул его.

— Да, знаю, — вздохнул я. — Но решать в любом случае нужно. Так что: или в морду получу, или он окажется умнее двух своих братьев. Да и не это важно. Тамара мучается.

— Ну, если мучается, тогда в лепёшку расшибись, но убеди его, — подбодрил Феликс Петрович. — Ну-с, посмотрим.

Фонтон разглядывал одежду в шкафу.

— А чего думать? — потянулся за черкеской. — Самое то! Ты к ней привык. Носишь, как родную. А турки тебя в таком виде ни в жисть не узнают. Согласен?

— У меня своя есть. А вот Бахадуру не помешает облик сменить, — рассмеялся я и принялся расстегивать свой саквояж.

Я начал переодеваться. Сбоку раздался требовательный хрип Бахадура. Мы с Феликсом Петровичем посмотрели на него. Бахадур, словно ребенок, смотрел внутрь шкафа, улыбался. Потом ткнул пальцем.

— Аааа! — догадался Фонтон. — Узрел твой пират родную одежду.

— Хочешь переодеться? — спросил Бахадура.

Тот часто закивал головой в ответ.

— Вообще-то, грузины не очень жалуют алжирских пиратов… — произнёс Фонтон задумчиво.

— Его можно понять. Он уже считай год, как в родное не одевался, — вступился я за алжирца.