— Господин капитан приглашает господина поручика на завтрак, — обратился ко мне слуга Скарятина, простой мужик из крепостных с нахальной улыбочкой на лице.

— Ты из каковских будешь? — спросил я.

— Тамбовские мы, из села Подоскляй.

Спустились по трапу. Миновали спальные места офицеров вдоль кормовых галерей. «Тесно тут, аж жуть», — мелькнула у меня мысль. Зашли в капитанскую каюту. Тоже особо не развернёшься. Здесь, в узком пространстве между двумя 6-тифунтовыми ретирадными пушками, спрятанными за тонкой съемной переборкой, на парусиновых стульях и диванах уже расселись все офицеры, за исключением вахтенного — лейтенант, мичман, поручик и кондуктор корпуса флотских штурманов. Второй лейтенант, получив указание от капитана «взять курс, на котором судно имеет наилучший ход», остался на шканцах.

Если бы не световой люк над головой, в каюте было бы темновато. Снаружи большие красивые окна в переплетах перекрывала висевшая за кормой шлюпка.

Стол радовал. Капитанский погреб[7] был набит отменным греческим вином и деликатесами с Архипелага. Вином обещали угостить за обедом. Маслины и анчоусы подали уже сейчас.

— За что ордена получили, Константин Спиридонович? — спросил меня хлебосольный хозяин.

— Владимира — за освобождение из плена поручика Торнау. Про Святослава не могу сказать, извините. А вы свой орден за что?

— Вы не знаете⁈ — вскричал лейтенант. — Сергей Иосифович был на «Меркурии», когда Казарский принял свой знаменитый бой с турецкими флагманами[8]. За это не только орден получил и чин капитан-лейтенанта, но и золотой пистолет на герб!

— Пистолет?

— Сергей Иосифович, просим. Расскажите, как дело было.

— Не след рассказывать того, что не видел собственными глазами, — назидательно сказал Скарятин. — Я простоял весь бой в крюйт-камере, обшитой медным листом, в полной темноте. В обществе бочонков с порохом, зарядных картузов и ящиков с патронами. Сжимал в потной ладошке заряженный пистолет, ожидая каждую секунду услышать турецкую речь. Если бы подобное случилось, мне следовало взорвать корабль. Так распорядился наш капитан. Но турок я так и не дождался. Лишь слышал, как плакал и стонал «Меркурий», поражаемый с двух сторон вражескими кораблями. Жаркое вышло дело. Когда все закончилось и я поднялся наверх, увидел, что вся палуба была завалена щепой, будто изрубленная спятившим дровосеком. И залита кровью. Ее запах, как ни поливали доски уксусом, еще долго нас преследовал. Как живое напоминание об ушедших товарищах. А еще моя постель. Моя скатка из коечной сетки. Она, как и остальные, стояла у борта. Из матраса и прочей снасти для сна так и сыпались потом железяки — свинцовые пули и чугунная картечь.