выдержала, и он упал. Но я не оборачиваюсь.
Я бегу по коридору, задыхаясь от слез, понимая, что в этот раз его сердце бьется, но мое
собственное разбито вдребезги. И никакая реанимация этого уже не исправит.
Глава 14
Прошло три недели.
Или двадцать один день.
Или пятьсот четыре часа с того самого момента, как моя жизнь, едва начав светиться, снова
превращается в выжженное, черное пепелище.
Я живу на автопилоте.
Мой мир сужается до маршрута «дом — больница — дом».
Воздух в отделении травматологии, где я брала дополнительные смены только ради того, чтобы
лишний раз пройти мимо его двери, теперь становится для меня невыносимым токсичным ядом.
Я перевожусь обратно в реанимацию.
Туда, где люди балансируют на грани, где нет времени на собственные слезы, потому что чужая
смерть всегда стоит за плечом.
Я работаю на износ, беру двойные дежурства, сплю по четыре часа в сутки, лишь бы не думать.
Лишь бы не вспоминать, как его руки скользили по моей спине, и как его глаза темнели от
желания.
Мое сердце бьется ровно, но внутри я абсолютно мертвая.
Я спасла Егору жизнь, но при этом собственными руками вырвала чеку из гранаты, которая
разнесла в клочья мою собственную душу.
Коллеги прячут глаза.
Никто больше не шутит и не сплетничает в ординаторской.
Моя боль настолько осязаема, что висит в воздухе густым тяжелым смогом.
Я запрещаю себе узнавать новости о нем.
Я заблокировала его номер в ту же секунду, как выбежала из палаты.
Я удалила все его сообщения не читая.
Я выбрала жизнь, как и кричала ему тогда, но почему-то эта жизнь на вкус мне совсем не
нравится.
Вечер пятницы обрушивается на город холодным колючим ливнем, совершенно не типичным для
этого времени года.
Я выхожу через служебный вход, натягивая капюшон куртки, мечтая только об одном — добраться
до своей пустой квартиры, залезть под горячий душ и позволить себе наконец-то разрыдаться.
Но у крыльца, прямо под козырьком, облокотившись на обшарпанную кирпичную стену, стоит
Паша.
Я замираю на ступеньках.
Мои руки инстинктивно сжимаются в кулаки. Внутри вспыхивает глухая, болезненная злость.
Я не хочу его видеть. Он — часть того мира, из которого меня безжалостно вышвырнули.
Паша бросает окурок в урну и делает шаг наперерез.
Сегодня он выглядит совершенно иначе.
В нем нет ни капли той самоуверенной, нагловатой бравады, с которой он всегда вваливался в
палату.
Под глазами залегли глубокие тени, плечи ссутулились. Он выглядит так, словно сам только
что чудом выбрался из-под лавины.
— Букачева, постой, — его голос звучит хрипло и непривычно серьезно.
— Нам не о чем разговаривать, Павел, — я чеканю каждое слово, глядя сквозь него, и пытаюсь