слезы падают прямо ему на грудь. — Не вздумай здесь сдохнуть, слышишь? Кто мне будет
рассказывать про мой 54-й размер?
Продолжаю щупать сгиб руки, и, кажется, улавливаю пульс.
— Ты же лопнешь от злости, если узнаешь, что твою безупречную, голубую кровь спасала
неуклюжая пышка! — фыркаю я протирая кожу антисептиком.
Игла входит под кожу. Есть! Темная, густая кровь медленно показывается в канюле. Я
мгновенно подключаю систему. Теплая жидкость побежала по его венам.
— Молодец, Букачева, — бросает врач, вправляя Егору вывихнутое плечо, пока тот в глубокой
отключке. Егор только глухо, сквозь зубы стонет, не приходя в сознание, и его лицо
искажается от боли.
Мы обкладываем его химическими грелками (в паху, подмышками, на шее). Я надеваю на него
кислородную маску.
Его дыхание — хриплое, прерывистое — заставляет прозрачный пластик запотевать, и для меня
сейчас нет зрелища прекраснее этого слабого облачка пара.
Аппараты вокруг пищат, рисуя кривые линии на мониторах. В палате пахнет озоном,
медикаментами и по́том.
Спустя сорок минут бешеной суеты показатели начинают ползти вверх. Температура медленно, по
десятым долям градуса, поднимается. Сердечный ритм выравнивается.
Врачебная бригада выдыхает. Самое страшное позади — он не уйдет в остановку сердца.
Врачи отходят к посту заполнять карты, оставляя меня следить за показателями.
Я стою над ним.
В палате полумрак, освещенный лишь морганием мониторов. Я осторожно поправляю край
термоодеяла, укрывая его татуированное плечо.
Беру салфетку, смоченную в теплом антисептике, и бережно, стараясь не причинить боли,
стираю запекшуюся кровь с его лица. С его волевого подбородка, с высоких скул.
Егор выглядит таким беззащитным.
Куда делся весь его гонор?
Сейчас он полностью в моей власти.
И я могла бы припомнить ему все. Но вместо этого я чувствую лишь щемящую нежность и
колоссальное облегчение.
Я сажусь на стул рядом с каталкой и, нарушая все инструкции, осторожно беру его огромную,
ледяную ладонь в свои теплые руки. Растираю неподвижные пальцы, пытаясь передать ему хоть
немного своего тепла.
— Если ты, очнувшись, снова начнешь стебаться надо мной, — шепчу я в тишину реанимации,
глядя на его закрытые глаза, — клянусь, я сама лично добавлю тебе пару переломов. А пока…
дыши, слышишь? Просто дыши.
Глава 7
Тишина реанимации нарушается лишь мерным, гипнотическим гудением аппаратуры и шипением
системы, нагнетающей теплый воздух под одеяло.
Я сижу, сгорбившись на неудобном табурете, и большим пальцем осторожно поглаживаю костяшки
его ледяной, неподвижной руки.
Мои слезы высохли, оставив на щеках стягивающую соленую дорожку.