Глава 6
Автоматические двери приемного покоя разъезжаются с натужным скрежетом, впуская внутрь
морозный пар и оглушительный вой бурана.
В коридор, пошатываясь, вваливается Пашка. Он тащит на себе ту самую Риту — девушку в синей
куртке.
Она бьется в его руках, рыдает в голос, размазывая по бледному лицу слезы и сопли.
Пашка выглядит так, словно сам только что восстал из мертвых: лицо серое, глаза безумные,
на скуле запеклась кровь.
Я бросаюсь к ним с каталкой.
— Паша! Паша, где Егор?! — кричит кто-то из спасателей, бросаясь на помощь.
Пашка не отвечает. Он сгружает Риту на носилки и вдруг оседает на пол, закрывая лицо
дрожащими руками в огромных перчатках.
— Он упал, — срывается на визг Рита, цепляясь побелевшими пальцами за мой рукав. — Он
толкнул меня к вертолету, а сам упал! Туда, вниз! В трещину!
Мое сердце останавливается. Просто перестает биться на один долгий, растянувшийся в
вечность удар, а затем срывается в бешеный галоп.
Егор.
Остался там. В ледяной бездне. В эпицентре шторма.
— В смотровую ее! Быстро! Соляной раствор, теплый! — командует дежурный врач, и я на чистом
автоматизме, на вбитых в подкорку рефлексах, начинаю делать свою работу.
Следующие несколько часов превращаются в сюрреалистичный кошмар.
Наша больница становится похожа на военный штаб.
Сквозь метель, рискуя жизнями, пробиваются машины МЧС.
Коридоры заполняются суровыми, огромными мужчинами в ярких куртках. Они разворачивают карты
прямо на стойке регистратуры, хрипло кричат в рации, ругаются матом, собирая сводный
спасательный отряд.
Пашка, которому наложили швы на разбитую бровь, рвется обратно в горы, и его буквально
силой удерживают двое коллег.
А я работаю.
Ставлю капельницы обмороженным туристам, разношу сладкий горячий чай, вкалываю
обезболивающее. Мои руки двигаются четко и быстро, но мыслями я там, в снежном аду.
Когда наступает короткий перерыв, я подхожу к окну, за которым беснуется непогода,
прижимаюсь лбом к холодному стеклу и молюсь.
Я отчаянно, до боли в сжатых челюстях, прошу мироздание о чуде.
«Господи, пожалуйста. Только не это. Пусть этот самодовольный наглец выживет. Пусть он
вернется и снова назовет меня ледоколом. Пусть издевается, пусть смотрит свысока, пусть
делает что угодно! Только верните его живым. Вы не можете просто так взять и забрать этого
невыносимого и красивого гада. Кто тогда будет портить мне нервы?» — я усмехаюсь сквозь
подступающие слезы, смахивая их тыльной стороной ладони.
Проходит четыре с половиной часа. Сто восемьдесят минут звенящего, выматывающего душу
ужаса.
И вдруг по рации на посту дежурной медсестры сквозь треск статики прорывается хриплый