Зайдя в сарай, он пригладил торчащие волосы грязной рукой. Внутри стоял невообразимый шум. Постоянно блеяли овцы, в углу, по наковальне, стучал маленькой кувалдой его отец, выправляя погнутый плуг. Овцы, завидев своего постоянного кормильца, кинулись всей отарой к нему. Началась давка. Мальчик улыбнулся, наступил самый волнующий момент в его жизни. Ему нравилось, когда животные бросались к нему, и в его власти было наказать или накормить любую из отары. Это незабываемое чувство власти приятно щекотало нервы. Тогда он еще не понимал этого чувства, и радовался новому и неизведанному, пока еще с детской непосредственностью.
-Ну что встал ублюдок, корми быстрее, и проваливай! - заорал отец, отрываясь от своей работы.
Отец его не любил. За его медлительность, за его постоянное молчание, когда его о чём-нибудь спрашивали. Постоянно попрекал его куском хлеба. Он не был ему родным. Когда-то, через их поселение прошли, возвращающиеся из очередного похода крестоносцы. Заполнили собой узкие грязные улицы, врывались в дома, в расчёте поживиться чем-нибудь съестным. Всё женское население, кого успели предупредить заранее, отсиживалось в лесу, пережидая временное нашествие борцов с ересью. Жена молодого кузнеца не успела убежать от огромного чёрного всадника, который попался ей на пути. Воин долго гнал молодуху, в направлении леса, пока она не выдохлась, и не упала, в жидкую грязь. Рыцарь неторопливо слез с коня, взял за волосы свою жертву, и несколько раз ударил. Там, в грязи, он и изнасиловал её. Опозорив её на всю округу, он в утешение кинул ей на грудь железный, побитый ржой, медальон. Этим дело не закончилось, через семь месяцев на свет появилось свидетельство позора. Недоношенный мальчик стал постоянным напоминанием испытанного ужаса. Кузнец не выгнал жену, он был уже немолод, искать себе другую он не захотел, да ещё в добавок, в их семье подрастал ещё один ребёнок. Девочка, родная сестра Филиппа, как назвали впоследствии дитя порока. Единственная добрая душа в семье, которая по-своему любила своего брата.
Филипп прервал свои воспоминания, и начал разливать похлёбку в длинный желоб. Овцы теснили друг друга, выдавливая более слабых сородичей от места кормёжки. Но мальчик не торопился. Некоторых овец, он любил больше. Неугодным животным, он лил помои прямо на головы, улыбаясь от своей находчивости. Животные фыркали и вертели головами. На них кидались другие, и начинали облизывать, а иногда, и вырывать вместе с прилипшей едой, второпях, куски шерсти. Когда отца не было в сарае, мальчик позволял себе смеяться, хотя назвать смехом, сухое покашливание, было нельзя.