И тут большой палец моей руки шевельнулся.
* * *
Поэтому и требуется чуть больше времени для глав, чтобы всё продумать заранее, заложить и потом раскрыть.
Напишите, догадывался ли вы: про Мираса, Вирга? Про то Эира и вмятину у Рейланда в Зерне?
https://author.today/work/602219
* * *
Глава 7
Кольцо тянуло из меня энергию. Было чувство, что от груди тянется невидимая нить, которую кто-то медленно наматывает на палец. Зерно сопротивлялось, но его слой за слоем втягивало в зубцы железного кольца.
Лаэрс склонился совсем близко. Я видел его светлые глаза и сползшую на шею темную повязку. На меня он даже не смотрел, его интересовало только кольцо.
Картинка перед глазами дергалась из-за боли. То я видел кольцо с темным осколком внутри, то огонь сбоку, то свои вещи на камне.
Все это расплывалось и снова собиралось в фокус с каждым новым морганием, наконец-то хоть это у меня вышло. Я попытался направить энергию в правую руку. В ответ блокирующая сетка внутри меня сжалась, и рука окончательно онемела. Я толкнул силу в горло, но сетка стала холодной, а язык отказался шевелиться.
Тогда я направил энергию в дугу между звериными знаками. Боль сразу ударила в старый шрам от Вирга. Сетка каждый раз реагировала по-новому, а я продолжал проверять ее уязвимости, прямо как тогда в руинах, когда пытался подобраться к чужому гнезду.
Я не искал, чем ударить, пытался нащупать щель, любую, через которую можно протолкнуть хоть половину пульсации своей воли. Но её не было.
— Если рвать рывками, — выдал Лаэрс ровно, не отрываясь от кольца, — пилюля выйдет рыхлая, а мне нужна плотная. Ты же не хочешь испортить то, ради чего я тебя сюда нёс?
Сырьё. Он говорил со мной как с куском мяса, которое нужно правильно засолить. Здесь меня не считали человеком даже на одну пульсацию. Это злило больше всего, но оно же мне помогало оставаться в сознании и не отключаться.
Не дёрнуться. Не оскалиться. Не плюнуть ему в это спокойное лицо. Тело меня предало целиком, до последней мышцы.
Я считал.
Первая.
Вторая.
Третья.
Четвёртая всегда срывалась. Месяцами её ненавидел, потому что она проваливалась глубже остальных и дёргала вмятину. Сейчас же я ждал её как старого знакомого. Потому что только она ещё доказывала, что я ещё живой.
Сначала ушла боль с краёв тела. Кисти, стопы, кожа на скулах — всё это перестало болеть. Потом пришла тяжёлая слабость, от которой не то что двигаться, даже думать не хочется За слабостью следом поднялся страх, тонкий и животный, не от того, что мне больно, а от того, что меня становится всё меньше. Я слушал себя изнутри и ловил, как с каждым витком кольца в груди убывает часть меня.