В ответ я кивнул головой. Мол прекрасно понимаю это. Не тупой. Только к чему повторять всё это раз за разом?
- А раз вы понимаете это, - продолжил Закс, - то должны понимать и то, что самым могущественным средством исцеления является слово. Ибо сказано в Евангелии от Иоанна: - «В начале было слово и слово было у Бога».
Я опять согласно кивнул, хотя, честно говоря, пока мало, что понимал. Всё- таки методы терапии девятнадцатого века очень сильно отличались от того, к чему в своей первой жизни привык я. Тем более, что, работая со своими пациентами я не прибегал ни к каким религиозным или же оккультным практикам. Обходился как -то без них. И особого сожаления при этом не испытывал.
- Задачей врача, - говорил далее Закс, - является дача правильных нравственных ориентиров умалишённым. В том числе и посредством словесной проповеди.
- А разве это не прямая обязанность духовенства? - осторожно спросил я.
- И духовенства тоже, - ответил мне Закс, - но для врача, который является главным наставником и воспитателем для своих пациентов в этих стенах – это тоже одна из самых главных обязанностей о которой он не должен забывать ни при каких обстоятельствах.
Оказалось, господин директор собрался произносить перед своими пациентами регулярную нравственную проповедь, которая должна была закрепить результаты применяемого к ним лечения и задать правильные ориентиры их воле. Закс произнёс это весьма торжественным тоном и вытащив из кармана своего жилета часы, заявил мне, что уже настало время произнесения этой самой проповеди. Было высказано пожелание, чтобы и я непременно присутствовал при этом мероприятии и сумел бы таким образом напитаться мудрости, которая будет истекать из уст господина директора.
Мы вновь вернулись в мужское отделение и прошли в зал, в котором на скамейках сидели больные под надзором Гордея и парочки его головорезов. Перед скамейками стояло нечто вроде аналоя, за который сразу же прошёл Закс. Я примостился на стуле возле зарешеченного окна, приготовясь внимать мудрости господина директора.
Закс вытащил из кармана сюртука несколько листков, положил их на аналой, оглядел своим свирепым взглядом зал и присутствующих в нём, откашлялся и начал свою речь.
Она длилась, где – то минут сорок, не меньше. Честно говоря, я так и не понял её содержания. Русский язык господина Закса всё же был ещё весьма далёк от совершенства, а когда он говорил на такие высокопарные темы (да ещё и не менее высокопарным слогом) понять его и вовсе было трудно. В его проповеди постоянно поминалась «добродетель», «нравственное совершенствование», «послушание», «исправление воли» и тому подобные сентенции. Пару раз даже мелькнул некий «категорический императив». Что это такое и с чем его едят я не представлял решительно. В довершении всего Закс, видимо забывшись, время от времени переходил на немецкий язык, что естественно не делало его речь более понятной. В один прекрасный момент я вдруг понял кого мне напоминает Закс. Он напоминал мне моего институтского преподавателя философии, лекции которого были столь же туманны и не ясны.