— Точно! Филька, пиши!

Требования были понятные и простые — не лишать праздников, не принуждать к сверхурочным, не давить штрафами, исправить опасное оборудование, жалование выдавать деньгами и вовремя, расценки не снижать… Кто-то заикнулся о школе для заводских, на него шикнули, не до школы сейчас, также не прошли столовая и читальня, а вот предложение использовать штрафы только на пособия больным было встречено одобрительно.

Я попытался протиснуться поближе, чтобы лучше слышать, но меня ловко оттерли в сторону трое рабочих, один, по виду вожак, боднул меня тяжелым взглядом:

— А кто будешь, господин хороший? Филер?

— Инженер Скамов, с котельного завода Бари.

— А ну, побожись!

— Вот те крест! — пришлось перекрестится. Бари — это была хорошая рекомендация, на его заводе, в отличие от соседей-капиталистов, рабочих не донимали штрафами и платили побольше.

— Ба-ари, — завистливо протянул один из троицы, крепкий коротышка со здоровенными кулачищами. — У Бари хорошо, в обед щи да каша от завода, да чай с хлебом от пуза весь день.

— И фершал свой, и работа десять часов всего, — поддакнул третий, высокий и тощий мужик, вот ей-богу, у него должна быть кличка «Жердь».

— А здесь что трешься? — продолжил расспросы первый.

— Послушать хочу, да может и подска…

— Жандармы!!! — наш разговор перебил истошный вопль, со стороны Крутицких казарм рысцой подходила полусотня. Надо полагать, хозяева заранее известили полицию и власти, а те позаботились подтянуть не только городовых, но и кавалерию.

— Ррразойдись! — заорали приободрившися городовые. — Разойдись! По домам! — и двинулись редкой цепью на рабочих, оттесняя их от заводской конторы. Оттуда немедля за спину полицейским порскнули мастера, а следом, в каком-то картузе вместо затоптанной шапки, и дородный бородач. И вот нет бы ему удержаться, так напоследок скрутил толпе фигу:

— Нако-ся вам! Выкусите! Всех согну!

— Ннна! — заткнул ему рот ком мерзлой земли, брошенный сильной рукой. Рабочие заржали, и понеслась! Камни, ледышки — все, что было под рукой, полетело в сторону ненавистного хозяйчика, задевая и мастеров, и городовых. В задних рядах бабы начали выталкивать пацанов в сторону, кое-кто из осторожных и сам потихоньку отходил подальше, вставшая было поперек улицы полусотня, повинуясь команде, пошла рысью вперед и врезалась в толпу. Засвистели нагайки, в ответ работяги отбивались дрекольем, кто-то курочил забор, выламывая доску, лошадей били по ноздрям но куда там — пеший конному не противник. Нескольких стачечников повалили, зацепили и поволокли к конторе, толпу разрезали на несколько групп, крепкий мат и свист с улюлюканьем заглушали ржание лошадей. Мгновенным кадром врезался в память тот коротышка, выламывающий из мостовой булыжник в хрестоматийной шадровской позе, оружие пролетариата, ети его… Меня толкали, дергали и понемногу выпихнули в сторону одного из ближайших домиков, куда пара жандармов оттеснила в угол у крыльца стайку баб и мальчишек. Один, потерявший в этой свалке форменную шапку и оттого озверевший, давил конем, орал что-то неразборчивое и лупцевал сверху крест-накрест шашкой плашмя. Пацаны пытались сжаться, бабы голосили, но с каждым ударом кто-то падал или оседал на землю, пытаясь закрыть руками хотя бы голову.