— А хоть и узнаю, что с того? Вас обоих ещё в сорок пятом надо было под трибунал отдать, — снова пробурчал Яков Панфилыч. — А то ишь, шуры-муры почти на передовой. — И он, задрав голову в панамке, пошёл дальше.

— Вот же гондон штопанный, — сплюнул дед. — Как был им, так, похоже, и помрёт. Козёл плешивый.

— А кем он был, раз под трибунал вас хотел? — мне стало любопытно, что это за товарищ такой.

— Политрук. Всё в партийные вожаки метил. Да под меня копал, тьфу, — дед опять сплюнул. — Только хер ему, а не трибунал, мы же с Серёгой герои, — он хохотнул.

— И чего он так на вас взъелся? — я посмотрел вслед белой панамке. Надо же, какие страсти на войне творились.

— Да всё из-за врачихи молоденькой. Настеньки. Ух, как он перед ней гоголем ходил, да только она вон, его выбрала, — и Серёга хохотнув, ткнул в моего деда, а я внезапно понял, что это о моей бабушке Насте говорят. — А я вот всегда говорил, что ты намеренно тогда ногу дал себе ранить. Девки-то молоденькие жалеть шибко любят. А тут такой красавец, да молодой и неженатый. И жалеть не пережалеть, — он снова хохотнул, а дед показал ему кулак и снова пошёл к реке.

— Только бы в шляпку эту белую не попасть. Вот ведь до греха доводит, прямо искушает на старости лет. Как был гондоном, так и остался. Пень старый собакам ссать, — ругался дед негромко всё то время, пока шёл к своему старому месту, откуда всегда птицу стрелял.

Я тихо шёл за ним. Не то чтобы надо было его караулить, но, всякое могло приключиться.

Шорох крыльев. В темноте уже ни черта не видно. Плюх, и выстрел. Турпанье крыльев по воде в тишине стремительно наступившей ночи слышно очень отчётливо. Попал. Надо же. Ещё могет старый хрыч, ведь на звук стрелял.

— Ромка, фонарь с собой? — я же тихо шёл, и как он меня услышал?

— С собой, — нехотя ответил я.

— Иди подбери. Крякаш, похоже. На шулюм самое оно. — И дед отошёл чуть в сторону, давая мне раскатать на ноге болотники и, включив фонарь, осматривать воду. Утка, к счастью, лежала недалеко от берега. Ещё немного и её вовсе прибьёт течением.

— А почему ты Соболя с собой не взял? — проворчал я, заходя в воду.

— Да ты что, с ума сошёл? Соболь старый уже, куда ему за утками плавать? — дед даже удивился моей недогадливости.

— А, ну да, Соболь уже старый, а Рома — молодой, Рома сплавает, если надо. Вариант «охотник с собакой», мать вашу.

— Что ты там бурчишь? — с берега спросил дед.

— Ничего, тебе послышалось, — я подобрал утку и вылез на берег.

Скоро варилась похлёбка, а старые приятели предались воспоминаниям. Как бы мне ни хотелось их послушать, но пара стопок мутного пойла меня сморила так, что я залез в спальник и отрубился.