Приближался День детей, и над крышами домов развевались на ветру разноцветные карпы. На верхушках шестов, к которым они были привязаны, сверкалиягурумы[73] . Обычно Кадзуо наблюдал за развевавшимися в небесах карпами с холодной отрешенностью или даже враждебностью к людям и, конечно, без слез. Но сейчас его чувства изменились. Казалось, его печаль кружилась под ту же мелодию, которая вдохновляла золотых и черных карпов, беззаботно плавающих в небе. Ослепительное солнце и тени прорезали в городских кварталах четкие пятна света и тьмы. Все сплеталось и кружилось в медленном танце эмоций. Один и тот же предмет, попадая в тень, принимал форму печали, а когда выходил на солнце, становился карпом с ярким, наполненным ветром хвостом. Кадзуо размышлял об этом, и ему казалось, что он улавливает важную связь между людьми и инопланетянами.

Кадзуо не знал, что делать с эмоциями. Он оказался лицом к лицу с двумя противоречивыми явлениями: смертью отца и гибелью лишь физической оболочки, временного пристанища пришельца с другой планеты. Дзюитиро-инопланетянин предал его, но он скорбел о смерти Дзюитиро-отца. Кадзуо понимал, что его нелепые слезы разрушают прочную связь между этими двумя реальностями. Он облокотился на металлические перила балкона и заплакал еще сильнее.

Кадзуо не заметил, как сзади подошла Акико. Он удивленно обернулся, и сестра увидела его мокрое лицо.

Слезы брата, по-видимому, нисколько не тронули Акико. Ее прекрасное лицо утратило недавнюю томную мягкость и теплоту, и знакомое холодное презрение вновь отразилось в ее миндалевидных глазах и четко очерченных губах.

– Плачешь? Понятно. Рак, да?

– Нет. – Отрицание прозвучало так неуклюже, что лучше бы Кадзуо ничего не говорил. Поняв это, он попробовал как-то исправить положение. – Доктор просил меня ничего не говорить папе. И тебе с мамой тоже. Уже слишком поздно. Ему недолго осталось.

– Маме точно не надо говорить. Для нее это станет ужасным ударом.

Акико вспомнила, как повела себя мать, когда они ходили с ней в больницу весной.

– Хорошо, что ты понимаешь, – сказал Кадзуо, но у него тут же мелькнула тревожная мысль, что Акико не упомянула об отце. – Папе тоже не говори. Не вздумай ему сказать. Ты ведь понимаешь, да?

Акико ничего не ответила.

Кадзуо подумал, что сестра плачет, и молча отвернулся, но рыданий так и не услышал. Он снова взглянул на Акико и не увидел в ее глазах ни слезинки. От выражения ее лица Кадзуо вздрогнул. Казалось, она смотрит в пустую комнату, ищет признаки жизни по ту сторону стекла, покрытого хрупкими кристаллами ее эмоций.