— За что он так с бедолагой? — я кивнул на кожу, которая замолкла, но продолжала подёргиваться в такт неслышимой музыке.
— За уязвлённое самолюбие, — Гермес усмехнулся. — Марсий вызвал Аполлона на музыкальное соревнование. Они играли на арфах… или на лирах. Не разбираюсь в музыкальных инструментах. В общем, на чём-то они играли. Аполлон почти продул, но обманом всё-таки выиграл. Содрал с Марсия кожу и заставил её петь и плясать. Он потом её постоянно в Храмы таскал — показывал прихожанам. Так сказать, в назидание.
Светло-жёлтая нить, будто насмехаясь, закручивалась вокруг экспонатов и вынуждала меня бродить по залу, как по лабиринту. Я распутывал её сантиметр за сантиметром, продвигаясь к цели. Заняло больше часа, чтобы, наконец, нить привела меня к кровати странного размера. Для человека среднего роста она была очевидно мала. Стоп. Я пригляделся. Нить заканчивалась не у кровати, а чуть дальше, в тёмном углу, где застыла нелепая перекошенная фигура. Я прищурился, пытаясь её рассмотреть, и в этот момент фигура зашевелилась и вышла на свет. Она сильно хромала, переваливаясь с бока на бок, и натужно хрипела. Бледной, обескровленное лицо не выражало ни одной эмоции. Это был мужчина. Он приблизился к кровати и любовно погладил её бортики. Когда он наклонился, его голова… отвалилась и упала на серые простыни. Мужчина поднял голову и приладил её на место.
— Знакомься, Прокруст. Сын Посейдона, — представил его Гермес. — Был чрезвычайно гостеприимным разбойником. Приглашал гостей, выделял им отдельную кровать. Если она была слишком большой, то Прокруст бил по ногам гостя, пока они не становились необходимой длины. А если кровать была слишком маленькой — он отрезал лишнее. Посейдону не понравилось, что сын порочит его имя. У Зевса получаются герои или Боги, а у него — никчёмный преступник. Так что Посейдон уложил Прокруста на Прокрустово ложе. И вот уж странности — сперва это ложе было огромным и Посейдон раздробил ноги Прокруста. А потом ложе внезапно уменьшилось, и Посейдон отрубил лишнее — голову. В итоге сынка Посейдона сделали смотрителем музея.
— А он принадлежит Зевсу? — уточнил я.
— Музей? Нет, я же говорил, Зевс его ненавидел.
— Нет, Прокруст.
— Что за чушь, — Гермес состроил презрительную гримасу.
— Но Грозовая Жемчужина привела меня к нему. Нить заканчивается в нём.
— Так и знал, пустая трата времени, — разочарованно вздохнул Гермес и без какого-либо прощания испарился. Просто свалил, бросив меня в божественном музее, рядом с поющей кожей сатира и стенающей оленьей головой. Дурдом.