Лоренцо
Гаэтано Скальи плакал так, что у него слипались ресницы.
В старом ангаре на дальнем пирсе пахло ржавчиной, солью и страхом. Страх пахнет одинаково у всех: кисло, как прокисшее вино. Я запомнил этот запах в девятнадцать и с тех пор узнавал его с порога.
Гаэтано сидел на стуле посреди бетонного пола, руки стянуты стяжками за спиной. Двадцать лет он работал бригадиром на наших причалах. Крестил моего кузена. Приходил на похороны моей матери и плакал тогда точно так же, не стыдясь.
И это он свёл Сальваторе Прести с людьми из Катании.
– Я не знал, дон Лоренцо, – повторял он. – Клянусь мадонной, я не знал, что он собирается…
– Ты взял деньги, – сказал я. – Десять тысяч. Твоя жена купила на них новую кухню. Красивую. С итальянской плитой.
Он замолчал. Только теперь, слушая, как я называю цвет его новых кухонных шкафов, он понял, что за ним следили не неделю. Месяц.
Я снял пиджак и отдал его Томмазо. Закатал рукава. На предплечьях ещё горели царапины от её ногтей, и я поймал себя на том, что смотрю на них дольше, чем на человека на стуле.
Это было непростительно.
Я не буду описывать, что было дальше. В четверг я расскажу это ей, слово в слово, и этого достаточно. Скажу только, что Гаэтано перестал плакать за минуту до конца. Посмотрел на меня ясно и спокойно, как смотрел, когда мне было десять и он учил меня вязать морские узлы, и сказал:
– Твоя мать бы сейчас не смогла на тебя смотреть.
Я согласился с ним. А потом сделал то, за чем пришёл.
* * *
На пирсе дул ветер с моря, и сигарета зажглась с первого раза. Руки не дрожали. Конечно, не дрожали.
Я стоял у края причала и смотрел, как огни Палермо дрожат на чёрной воде, когда за спиной захрустел гравий и кто-то присвистнул. Неторопливо, с переливами. Мелодию из старого фильма, который любил наш отец.
Так свистел только один человек на Сицилии.
– Ты потерял форму, – сказал Нико, останавливаясь рядом. – Раньше ты укладывался в сорок минут. Сегодня больше часа.
Мой сводный брат был на два года моложе меня и на целую жизнь обаятельнее. От отца ему достались чёрные волосы, от своей матери, миланской танцовщицы, – улыбка, от которой женщины забывали спросить, чем он зарабатывает. Светлый льняной костюм, золотые часы, свежий загар. Он выглядел так, будто заехал в порт по дороге с яхты.
Скорее всего, так и было.
– Тебя не было в списке, – сказал я.
– Я консильери¹, фрателло². Я всегда в списке. – Он вытащил у меня из пачки сигарету, как делал в пятнадцать, и прикурил от моей. – Гаэтано. Жалко. Он делал лучший лимончелло³ в Палермо.
Я промолчал. Нико любил тишину меньше всего на свете, и рано или поздно заполнял её тем, за чем пришёл.