Шаги свернули в левый неф. К колонне. Ко мне.
Скрипнула дверца соседней кабинки. Заскрипела подушечка для коленей – старая, она всегда скрипела под тяжёлыми. А потом сквозь решётку ко мне пришёл запах: дорогой одеколон с кедром, табак и что-то металлическое, маслянистое, чему я не знала названия.
Через соты решётки я видела только тень. Широкие плечи, склонённая голова, тёмный воротник.
– Благословите меня, отче, ибо я согрешил. С моей последней исповеди прошла неделя.
Голос был низкий и спокойный, с палермской мягкостью на гласных. Голос человека, который никогда не повышает его, потому что ему не нужно.
У меня пересохло во рту. Сейчас. Скажи сейчас, что ты не священник.
– Знаю, вы не любите, когда я тяну, – сказал он в моё молчание, и в голосе проскользнула почти нежность. – Буду коротко.
Он приходил сюда раньше. К падре Анджело. Ночью. И падре, который в последний год почти оглох, видимо, часто молчал в ответ.
– Во вторник в порту я убил человека по имени Сальваторе Прести. Двенадцать лет он был со мной и продал меня за сорок тысяч. Сделал сам. Он просил, чтобы быстро. Я не стал торопиться.
Бусины впились мне в ладонь.
– В среду – двоих в Багерии. Братья. Младший плакал. Это не было необходимостью, отче. Это был урок для остальных. – Пауза. – Я не раскаиваюсь. Вы знаете. Я обещал матери, что буду рассказывать. Рассказываю.
Я зажала рот рукой. По ту сторону решётки, в сантиметрах от меня, стоял на коленях человек, который за неделю убил троих и говорил об этом так, будто перечислял покупки на рынке.
Тишина тянулась так долго, что я решила: всё. Сейчас он встанет и уйдёт.
Лоренцо
Я не собирался больше приходить в Санта-Кьяра.
Это должна была быть последняя исповедь. За месяц до того, как она ляжет ничком перед алтарём и станет чьей-то чужой невестой – бесплотной, недосягаемой и навсегда не моей. Я давно решил: скажу это вслух один раз, старику за решёткой, который почти ничего не слышит, а потом запру в себе и выброшу ключ в море.
Падре Анджело исповедовал меня девять лет. С той недели, когда мы похоронили мать. Она умерла не в постели, и перед тем, как закрыть гроб, я пообещал ей одно: что бы я ни сделал, Бог узнает об этом от меня. Не из слухов, не из газет. От меня.
Мать верила, что так мою душу ещё можно спасти. Я не верил. Но слово держал. Каждый четверг, в два часа ночи, своим ключом от боковой двери, которую сам же и оплатил, как оплачивал крышу, орган и новые витражи.
И каждый четверг старик дышал за решёткой так, что его было слышно из нефа: с сипом, с мокрым присвистом, как старые кузнечные меха.