Сегодня за решёткой было тихо.
Я заметил это сразу – и предпочёл не замечать. Мне нужно было сказать то, за чем я пришёл, и я сказал. Про Прести. Про братьев из Багерии. Про неё.
А потом, по привычке, которую я сам себе не мог объяснить, про Джузеппе Риццо. Я называл его имя каждую неделю восемь лет. Как другие трогают старый шрам, чтобы проверить, на месте ли он.
И тогда за решёткой кто-то ахнул.
Не старик. Старики не ахают так – высоко, сдавленно, сквозь зубы. Так ахает молодая женщина, которую ударили ножом.
Мне не нужно было гадать, кто. В этом монастыре жила только одна душа, которая не спала по ночам. Мать Агнесса писала мне об этом в каждом отчёте за последний месяц. «Серафина плохо спит. Молится по ночам. Не беспокойтесь, синьор Валенти, перед постригом так бывает со всеми».
Всё во мне стало тихим и холодным. Так бывает за секунду до выстрела.
Она слышала всё. Прести, за которого антимафия отдала бы правую руку. Братьев. Её отца.
И то, что я хочу женщину, которую поклялся отдать Богу.
Она не поняла, что это она. Я был в этом уверен, как в том, что сердце у меня сейчас бьётся ровно. Она слышала имя отца, и всё остальное вылетело у неё из головы.
Пока.
* * *
Восемь лет назад Джузеппе Риццо стоял на коленях на ковре своего кабинета, и по его рубашке растекалось тёмное пятно. От него пахло бергамотом и страхом. Мне было девятнадцать, пистолет в моей руке был ещё тёплым, и я думал, что чувствовать буду только правоту.
А потом он посмотрел на шкаф в углу. Один раз, коротко, не смог удержаться. И я понял, что в комнате нас трое.
– Не трогай её, – прохрипел он. Кровь пузырилась у него на губах. – Она ни в чём… Отдай её Богу. Поклянись.
Я поклялся. Человеку, который продал мою мать. В тот миг это казалось единственным чистым поступком, который я ещё могу совершить.
Утром я сам отвёз в Санта-Кьяра тринадцатилетнюю девочку, которая не говорила и не плакала, а только смотрела сквозь меня пустыми голубыми глазами. А на следующий день перевёл монастырю первые деньги.
У меня до сих пор лежала в бумажнике её фотография из тех лет, карточка для монастырских бумаг. Я никогда не смотрел на неё иначе, чем на счёт, который мне выставили и который я буду оплачивать всю жизнь.
Семь лет этого хватало. Потом была Пасха, процессия по виа Толедо, и я оказался там по случайности, в машине с тонированными стёклами. Среди послушниц в белых покровах шла взрослая женщина с прядью медных волос, выбившейся на ветру. Она подняла глаза – не на меня, на небо, – и я понял, что счёт вырос.
В тот день я велел Томмазо развернуть машину и неделю не выходил из дома. Пил граппу¹ и не пьянел. Больше я не подходил к ней ни на километр.