Почти.
Я помнила его смех – громкий, хрипловатый, от него у меня в детстве звенело в ушах. Помнила, как пахли его рубашки: табак и бергамот. Помнила, как он учил меня играть в скопу¹ на кухне, всегда поддавался, а потом притворялся, что злится.
Я не помнила, как он умер.
Мне было тринадцать. Мне сказали, что у него остановилось сердце. Сказали, что утром меня нашли в шкафу в его кабинете, что я молчала три недели, а когда заговорила, той ночи у меня уже не было. Врачи называли это защитой. Мать Агнесса называла это милостью Божьей.
Я называла это дырой. Чёрной, аккуратной дырой посреди моей жизни, вокруг которой я восемь лет ходила на цыпочках, боясь заглянуть.
* * *
Ночью церковь Санта-Кьяра становилась другой. Днём в ней пахло воском, старушечьими духами и туристами, которые фотографировали золотые алтари. Ночью оставались только камень и тишина, такая густая, что в ней было слышно, как потрескивает фитиль.
Я зажгла свечи у алтаря, накрыла лавку для гроба чёрным покровом и прочитала за падре целый розарий. Чётки были моим единственным имуществом: тёмные деревянные бусины, отполированные моими пальцами до блеска. Пятьдесят девять. Я знала каждую на ощупь.
Исповедальня стояла в левом нефе, в тени колонны: ореховая, старая, с резными ангелами, у которых время стёрло лица. Две кабинки и между ними деревянная решётка, частая, как пчелиные соты. Справа место для кающегося. Слева, за бархатной занавеской, для священника.
За восемь лет я ни разу не заходила на левую сторону.
Внутри пахло им – мятными леденцами, которые он вечно сосал, и старой шерстью сутаны². На сиденье лежала подушка, вытертая до ниток. Я смахнула пыль, протёрла решётку, а потом, сама не зная зачем, села на его место и задёрнула занавеску.
Это был грех. Маленький, детский, из тех, в которых я потом каялась сама себе. Но в темноте, в запахе мяты, мне казалось, что он ещё здесь. Что сейчас старик кашлянет своим мягким кашлем и скажет: «Ну, дитя, в чём на этот раз?»
Я прислонилась виском к стенке. Снаружи выл ветер. Свечи на алтаре дрожали сквозь бархат красными точками.
Я не заметила, как уснула.
* * *
Меня разбудила дверь.
Главная дверь Санта-Кьяра – дубовая, окованная, ей триста лет, и она стонет каждый раз, как живой человек. Ночью её запирали на засов. Я слышала, как засов отодвинули снаружи – ключом, неторопливо, как отпирают свой дом.
Шаги. Тяжёлые, ровные. Кожаные подошвы по мрамору. Так не ходят воры, и не ходят полицейские. Так ходит человек, которому не нужно спрашивать разрешения ни у кого на свете.
Я должна была выйти. Сказать: «Церковь закрыта, синьоре, падре умер». Я даже подняла руку к занавеске. И опустила.