Дон вышел первым и не обернулся. Дверь с моей стороны открыл тот, кого он называл Томмазо: огромный, седой на висках, с лицом, как старая дверь. Он подал мне руку, и я сделала вид, что не вижу её.
Мраморные ступени были холодными под босыми ногами.
Меня отвели на второй этаж, в комнату в конце коридора. Белые стены, темное дерево, широкая кровать под льняным покрывалом. Высокие стеклянные двери на балкон, а за ними море, чёрное, с первой серой полосой на горизонте. Комната была больше моей кельи¹ раза в четыре. Красивая, чистая и совершенно чужая.
Дверь за мной закрыли. Замок щёлкнул дважды.
Я стояла посреди этой комнаты в грязном платье послушницы, с сбитым покровом и следами его пальцев на запястье, и вдруг поняла, что не плакала ни разу. Ни в церкви, ни в машине. Слёзы стояли где-то за грудиной, как вода за плотиной, и я знала: если пущу хоть каплю, рухнет вся стена.
Поэтому я не пустила.
Я открыла шкаф. В нём висела одежда: платья, блузки, кардиган цвета сливок. Новая, с бирками. Я сняла с вешалки первое платье и посмотрела на ярлык.
Мой размер.
У меня холодно стало в животе. Я повесила платье обратно, закрыла шкаф и села на пол у кровати, спиной к стене, лицом к двери. Как сидят в келье перед бдением².
Я не сниму это платье. Пока оно на мне, я всё ещё та, кем была вчера.
И молиться я могла и без чёток. Отче наш… Но в голове вместо молитвы снова и снова вспыхивала та щель света между створками шкафа. Молодой спокойный голос. Я тянулась к нему, как язык тянется к дырке от вырванного зуба, и натыкалась на темноту.
Теперь я знала, чей это был голос. И от этого темнота стала ещё страшнее.
Я уснула на полу, когда уже совсем рассвело.
* * *
Когда я открыла глаза, он сидел в кресле у балконной двери.
Солнце стояло высоко, и в его свете я впервые разглядела его по-настоящему. Он был моложе, чем я думала. Намного моложе. Не больше тридцати. Чёрные волосы, ещё влажные после душа. Резкие скулы, тёмная щетина, высокий свежий пластырь над бровью – моя работа. Белая рубашка с закатанными рукавами, и на предплечьях тёмные линии следов моих ногтей.
В правой руке он держал мои чётки. Перебирал бусины большим пальцем, медленно, одну за другой. Как будто молился. Меня чуть не стошнило от этого зрелища.
– Ты спала на полу, – сказал он. Не вопрос.
– Я привыкла к жёсткому.
Он чуть наклонил голову, словно запоминая. Потом поднялся, и комната сразу стала меньше.
– Правил три. Повторять не буду. – Он подошёл и остановился в двух шагах, так, что мне пришлось задрать голову. – Первое. Ты не выходишь за стену сада. Второе. Ты не лжёшь мне. Никогда и ни в чём.