– Говорят, у тебя в доме появилась монашка, – сказал он через минуту, глядя на воду. – Рыжая, босая и с очень тяжёлой рукой. У тебя на лбу, кстати, пластырь.
– Кто говорит?
– Кухарка сказала своей сестре, сестра сказала мужу, муж играет в карты с моим водителем. – Он пожал плечами. – Это Палермо, Лоренцо. Тут даже камни сплетничают.
Это была правда. Почти. Нико всегда лгал так – почти правдой.
– Это не твоё дело.
– Разумеется. – Он выпустил дым кольцами, словно ему всё ещё пятнадцать. – Я только надеюсь, что ты знаешь, что делаешь. Держать в доме дочь Риццо… Старики в совете не обрадуются.
Я медленно повернул голову.
Кухарка могла рассказать про рыжие волосы. Про босые ноги. Про пластырь. Но фамилию ей не сказал никто. Её знали только я, Томмазо и мать Агнесса.
– Откуда ты знаешь, чья она дочь?
Нико не замедлился ни на секунду. Именно это мне и не понравилось.
– Рыжая послушница из Санта-Кьяра, – протянул он и усмехнулся. – Фрателло, я же не слепой. Ты восемь лет платишь этим монашкам больше, чем епископу. Я веду книги, если ты забыл.
Он щелчком отправил окурок в воду, хлопнул меня по плечу и пошёл к машине, снова насвистывая.
Объяснение было хорошее. Аккуратное, логичное. Нико всегда был хорош в объяснениях.
Только в книгах, которые он вёл, платежи монастырю числились пожертвованиями на реставрацию фресок. И в них не было ни слова ни про какую послушницу.
* * *
На виллу я вернулся в третьем часу ночи.
На манжетах рубашки засохли бурые пятна. В другую ночь я бы сначала принял душ, налил себе граппы и выкурил на балконе две сигареты подряд, пока из головы не уйдёт лицо того, кого я оставил в порту. Этот порядок не менялся девять лет.
В эту ночь я поднялся прямо на второй этаж и остановился у её двери.
Замок я велел больше не запирать. Стена с битым стеклом объяснила ей правила лучше любого замка, а запертая дверь только даёт силы ненавидеть. Дверь открылась без звука.
Серафина спала на полу.
Снова. У кровати, спиной к стене, всё в том же чёрном платье с оборванным подолом. Голова склонилась на плечо, покров сполз совсем, и медные волосы лежали на чёрной ткани, как разлитая ржавчина. Перевязанная ладонь лежала на колене ладонью вверх, словно она и во сне чего-то просила.
Рядом на полу лежала папка с её рисунками. Завязки распущены. На верхнем листе – ангел без лица.
Значит, нашла. Я положил их туда вчера утром, перед тем как она проснулась, и сам не знал зачем. Может, чтобы вернуть ей хоть что-то из того, что у неё отняли. Может, чтобы она поняла: я видел каждый год её жизни и ни в одном из них не постучал в её дверь.