— Лопатой не работайте. Руками.

Огнев присел рядом и начал отгребать ладонями, не торопясь, по одной кромке. Самсонов на корточки с другой стороны — правой рукой, левой подкладывая, чтобы кромка не пошла дальше. Волков в полушаге сзади держал фонарь так, чтобы свет ложился на Лыкова, а не на работающих, и считал — не выходов, не людей, а вдохи Лыкова, которые тот выдавал через стиснутые зубы, тонкие, частые, без ругательств. Лыков был не из тех, кто ругается. Лыков был из тех, кто молчит.

— Тихон Савельич, не торопись.

— Не тороплю, ваше благородие.

— Самсонов, рука?

— На месте, ваше благородие. На сегодня — на месте.

Ершов добавил тихо, в сторону, для Волкова:

— Снизу — мёрзлый ком, размером с булыжник. Сидит на стопе, не на голени. Если поддеть — должно отойти.

— Поддевайте.

Ком отошёл с третьей попытки — у Огнева, оттого что у Огнева в эти минуты вообще всё всегда отходило с третьей попытки, как будто с третьей попытки эпоха его уважала отдельно. Лыков ногу выдернул сам, пошатнулся, сел на оставшийся бруствер, посмотрел на Волкова снизу вверх и проговорил тем хриплым, неудобным голосом, которым он обычно отчитывался по-своему:

— Цел, ваше благородие. На полковой пункт не пойду.

— Пойдёшь, Илья, — сказал Огнев, не глядя на него. — Самсонов с тобой. Вернётесь — расскажешь ротному фельдшеру, что у тебя на стопе. Нам потом писать.

— Едрёна коромысла, — сказал Лыков.

— Спаси Бог, Илья.

Волков отвернулся, чтобы они не видели его лица, оттого что в фонарном жёлтом на лицах слишком хорошо видно усталость; пошёл на гребень, подождал, пока повозка с фельдшером пришла на обратный скат, и стоял там, пока Самсонов с Лыковым не сели в неё. Огнев держал коня под уздцы, говорил с Самсоновым вполголоса; имя сестры в этот раз не прозвучало, но Огнев в конце сказал ему:

— На пункте — без шуток. Скажи всё как есть. Барышня увидит сама, ты её только не отвлекай от дела. Понял?

— Понял, дядя Тихон.

«Дядя Тихон» в этой роте было больше, чем «фельдфебель». Огнев на это движение поправил усы коротким, неполным движением, отпустил коня и не повернул головы, когда повозка тронулась.

К утру у роты на третьей ячейке левого фланга было заново. Не выше, чем накануне — на четверть штыка ниже, потому что обвалившуюся землю убрали в сторону, а на её место заложили заново, плотнее. Огнев на обходе у этой ячейки задержался дольше обычного на два вдоха.

— Ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь, — я тут одну вещь себе зарубил. Промёрзлую землю над оттаявшей подушкой больше не держать. Будет тепло — пойдёт стенка. Будет холодно — пойдёт нога.