Огнев за два вагона дальше уже сидел в купе у окна; рядом в купе стояло двое: Дебогорий-Мокриевич с перевязанным плечом, в свежей повязке, которую Берсенева ему накануне переделала, и Ржевский, с двумя бумажными свёртками подмышкой, в одном из которых был свёрнут рабочий журнал батареи, а в другом — что-то более лёгкое, не журнал. В углу у Огнева стояла солдатская кружка, ещё горячая; Огнев в эту дорогу взял две — одну для себя, одну для капитана. Вторая стояла на её обычном месте, у окна, у дальнего от двери угла, накрыта дощечкой, чтобы не стыло.

Волков вошёл, сел; шинель не снял. Огнев налил из своего жестяного кофейника без ручки — кофейник был у Огнева ещё с зимы 1903-го, ручку он отбил весной; сейчас держал тряпкой. Дебогорий-Мокриевич, по старому обыкновению, хотел было что-нибудь сказать, что было бы ровно по моменту — у него, как всегда, поднялось одно слово в горле, — но сегодня он это слово оставил себе; сел напротив Волкова, у окна, посмотрел на улицу, где Кравченко-старший на перроне всё ещё стоял у фонаря в сюртуке, и ничего не сказал. Ржевский разложил свёртки на полке, сел у двери, левой рукой поправил на коленях полу шинели; правой подвинул к Волкову кружку.

Поезд тронулся в одиннадцать сорок семь. На втором пути под вагоном что-то один раз глухо стукнуло — то ли стрелочник проверил тормозную колодку, то ли просто лёд под колесом сел; вагон качнулся, выровнялся, пошёл. За окном от перрона отстало сначала мокрое ободранное основание навеса, потом фонарь, потом ещё фонарь; четвёртого, у которого стоял Кравченко, Волков не увидел — Кравченко в этот момент развернулся к брату спиной, и фонарь оказался за плечами обоих, и Волков, видимо, запомнил его не по свету, а по тому, что свет на нём был — был и остался.

— Тихон Савельич, — сказал он Огневу, не громко, — Степан Кравченко в офицерском вагоне или в нашем?

— В нашем, ваше высокоблагородие, — сказал Огнев. — Поручик его при себе оставил. Ему в офицерском не положено, мы его в общую теплушку сначала; поручик постоял, подумал, пошёл к старшему по составу, и старший сказал — на эту дорогу можно. До Мукдена.

— До Мукдена.

— До Мукдена, ваше высокоблагородие.

Дебогорий-Мокриевич у окна негромко сказал:

— Самсонов в нашем тоже. У него в дальнем купе угол. Зуев в санитарном; он сегодня к ней попросился, она написала Аввакумову, Аввакумов взял.

— Как плечо, — спросил Волков.

— Плечо лучше, — сказал Дебогорий-Мокриевич. — Наталья Дмитриевна вчера переделала. Сказала, что повязку до Харбина можно не трогать, если ничего не растеребит. До Харбина я уж постараюсь.