— Двести пятьдесят, — сказал Огнев. — Двести. Сто восемьдесят.

— Не торопись, — сказал Волков. И это было всё, что он сказал в эти полминуты вслух. Внутри, в одну мерку, он услышал у себя голос — не свой и не чужой, а тот, которым в осаде разговаривают командиры с собой: «Стоп. Не гнать».

— Сто шестьдесят, — сказал Огнев.

— Сто сорок.

На ста сорока тонкая проволока в двадцати шагах впереди двух старых рядов дёрнулась под коленом первого японца с правого края, и через секунду этот человек упал, и за ним, через два шага, упал другой, и третий — не от русской пули, а от собственной, чужой ноги, поставленной не туда, потому что из задней группы кто-то на бегу выстрелил вперёд по тонкой проволоке, не зная, что она тонкая, и, не зная, попал в спину своего.

— Огонь, — сказал Волков.

И позиция ударила.

Левый фланг — первым; средняя ячейка — через секунду; «Максим» Ершова с правого фланга — без промедления, короткими, по три-четыре, не свысока, а ровно по верхнему обрезу шапок, как Ершов работал ещё на Цзиньчжоу. Картечь Ржевского с обратного ската пошла не сразу, а через двадцать секунд после первого ружейного залпа, по слову Волкова: «Картечью на двести пятьдесят. По первой группе». — «По первой группе. Понял», — сказал Ржевский по проводу так буднично, как говорил бы у себя в Рязанской губернии о завтрашнем дожде. И первая группа японской пехоты в эту секунду перестала быть группой.

Вторая группа залегла.

Огнев, не отрывая бинокля, сказал:

— Сейчас встанут.

— Подержи их там, Тихон Савельич.

— Подержу.

Они их подержали ещё четверть часа — переменным огнём по ячейкам, через две, со сдвигом сектора по слову Огнева. Жестянки в эту первую волну Волков в дело не пустил: бросать их было ещё далеко, и он берёг их на ту дистанцию, на которой они работают, — на тридцать шагов, в рукопашной. К шести двадцати японская задняя группа отползла назад, унося своих на спинах и волоком, и над тонкой проволокой, как над низким забором, задержались только трое — двое из них уже не двигались, третий двигался, и Самсонов из левой ячейки снял его двенадцатой пулей в той тишине, в которой ясно слышно, как стрелок выдыхает между выстрелами.

— Доклад, — сказал Волков Огневу.

Огнев пошёл по ходу сообщения.

К семи он вернулся с бумажкой в руке, написанной карандашом писаря Петряева, у которого в землянке за обратным скатом был свой стол.

— Прокофьев, — прочёл Огнев. — Из шести ярославских. На бруствере левого, в третьей ячейке. Прямо по затылку. Не успел.

— Сколько у меня всего?

— На сегодня — Прокофьев, ваше благородие. Два тяжёлых, четверо лёгких.