И всё же, в глубине души, там, где даже её собственные мысли боялись заглядывать надолго, притаился страх. Не боязнь смерти. Смерть — это конец, а она никогда не допустит конца. Её страх был тоньше, коварнее. Страх увядания. Страх того дня, когда в зеркале она увидит не богиню, а женщину. Обычную. Уставшую. Потерявшую блеск.

Она вспомнила мать. Ту, что умерла в сорок лет, всё ещё прекрасная, но уже с морщинами на лице и с глазами, полными тихого отчаяния.

— Ты должна быть сильнее, чем я, — шептала она перед смертью, и Селестия поклялась в этом.

Поклялась не повторять её ошибок, не позволять сердцу смягчиться, не уступать слабости, не терять контроль. Ни над телом, ни над душой, ни над королевством.

Пальцы скользнули вниз по животу. Гладкий, как мрамор. Но в воображении уже вспыхивал образ. Морщины, опущенные уголки губ, тусклый взгляд. Нет. Этого не будет. Она не даст времени победить себя. Если тело предаст, она заморозит его волей. Если мир ослабеет, она сожмёт его в кулаке. Если кто-то осмелится бросить вызов… Пепел. Только пепел.

Она не нуждалась в любви. Ей нужен был страх, преображённый в поклонение. Именно поэтому гибель Валериуса, её племянника, любимца рода, наследника Торнов, не просто личная утрата. Это вызов. Не ей как женщине, а ей как олицетворению порядка. Кто осмелился поднять руку на кровь правящих? Кто дал себе право быть сильнее их всех?

Селестия медленно провела ладонью по шее. Там, где пульс стучал ровно, холодно. Она не сжалась от горя. Горе, для слабых. Её ответ, не слёзы, а кара. Её скорбь, не крик, а приговор.

«Пусть этот Судия, если он и вправду существует, придет ко мне, — подумала она, глядя прямо в глаза своему отражению. — Пусть посмотрит в мои глаза и поймёт. Перед ним не гордыня тщеславных мальчишек. Перед ним, сама Смерть в короне. И если он осмелится коснуться меня, я обращу его пламя в лёд».

Но в глубине зеркала, в самом уголке, где серебро чуть потемнело от времени, ей почудилось, лишь на миг, что-то иное. Не отражение, а предчувствие. Взгляд изнутри зеркала, смотрящий на неё. Спокойный. Вечный. Несокрушимый. Она отвела глаза.

— Довольно, — сказала она вслух.

Голос казался ровным. Но в нём, почти неслышно, дрожал первый трещиной звук того, что ещё не страх, но уже тень сомнения.

Королева наконец оторвалась от своего отражения. Взгляд упал на высокое стрельчатое окно, за которым клубился предрассветный туман Морвенхольма. Улыбка мгновенно исчезла с её прекрасного лица, словно её сдуло ледяным сквозняком.

— Довольно. Одевайте меня.

Голос был спокоен и холоден, без тени ночной страсти. Служанки встрепенулись. Процессия началась. Сначала тончайшая туника из шелка цвета слоновой кости, затем сложные элементы доспехов из полированного белого железа. Пока Лилия натирала запястья королевы ароматным маслом сандала, Роза с величайшей осторожностью начала заплетать её белокурые волосы в сложную воинскую причёску, вплетая в пряди тонкие серебряные нити.