Комната, предоставленная королеве Селестии Вейларис Торн после долгого пути из столицы, была обставлена с демонстративной, почти варварской пышностью. Стены зала затянуты темно-багровым бархатом, на котором алели вытканные золотом сцены славных побед. Массивная кровать с балдахином из струящегося черного шелка занимала центр помещения. На резных дубовых столбиках ложа извивались изображения химер и грифонов. На широком ложе, в беспорядке переплетенных шелковых простыней, нежились двое её фаворитов, юный маркиз Элиан и его сестра, леди Изабелла. Оба были безупречно прекрасны, с золочеными волосами и капризным изгибом губ.

Сама королева стояла перед зеркалом в полный рост, отлитым из серебра и черного дерева, обнажённая. Её собственное отражение поглощало всё внимание. Взгляд скользил по безупречным линиям бедер, плоскому животу, высокой груди, задерживаясь на мраморной глади кожи. Она была зациклена на этой красоте, холодной и совершенной, как изваяние. Вокруг, застыв в почтительных позах, стояли служанки, Марта, пожилая и опытная ключница Граккенспайра, и две юные девушки, Лилия и Роза, привезенные в свите королевы. В их руках находились одежды, шкатулки с косметикой, гребни из слоновой кости. Они ждали команды, чтобы начать превращение живой статуи в воплощение могущества.

— Ваше Величество, — тихо, но внятно осмелилась произнести Марта, — вода для омовения остывает.

Селестия не удостоила её взглядом. Её пальцы сами провели по ключице, и на мгновение в памяти вспыхнули образы прошлой ночи: три сплетённых тела в безумной страсти, жаркие губы Элиана на её шее, гибкие пальцы Изабеллы, заплетающиеся в её волосах, смех, прерывистый и неприличный.

С ложа донёсся ленивый голос Элиана:

— Селестия, дорогая, эта свинцовая туша за окном угнетает. Неужели нельзя было казнить это лесное чудище где-нибудь в более солнечном месте?

Леди Изабелла звонко рассмеялась, переворачиваясь на спину, открывая острые грудки.

— Братушка, не будь занудой. Место идеально. Мрачно, пафосно… После казни мы устроим пир прямо здесь, в этом зале, и повесим его рога над камином.

Серебряное зеркало отражало не женщину. Оно отражало воплощение власти. Каждая линия её тела была выточена будто в камне. Плечи, как у статуи богини войны, талия, узкая, как лезвие королевского клинка, бёдра, плавные, но сильные, предназначенные не для ласки, а для продолжения династии. Ни единой дрожащей складки, ни тени усталости под глазами, ни тусклого оттенка на коже. Всё было строго, безупречно, контролируемо.

Она знала, красота — это второе лицо власти. Если трон держится на страхе, то её трон, на восхищении и зависти. Её отражение в глазах подданных должно было вызывать не только подобострастие, но и немоту, словно перед чудом, не подвластным смертным. Всякий, кто смотрел на неё, должен был чувствовать себя менее значимым.