Я слезаю с полатей. Кира снимает с шеи шнурок и протягивает мне камень. Он прозрачный, как всегда, с чёрной глянцевой сердцевиной, и лежит у меня на ладони тёплый от её тела. Я сажусь рядом с ней на лавку, сжимаю его в кулаке и толкаюсь внутрь.
В Зоне регенерационный стоит, как стоял в прошлый раз, ростом с меня, с выпуклой элинзой наверху и стрелкой коммутатора между пиктограммами. Линза мутная, хотя я отмывал её в Ольшанах. За ночь Кира прогнала через неё столько, сколько за неделю в дороге не гоняла.
«Малый восстановительно-регенерационный генератор. Заряд: 2%. Нагрузка: избыточная».
Избыточная бывала только на Корше, когда мы держали его у топи. Я кладу ладони на панель и отдаю. Отдавать приходится долго, дольше, чем в Ольшанах, и в затылке начинает тяжелеть, а у виска звенит раньше, чем я ждал. Цифра ползёт медленно: десять, пятнадцать. На двадцати трёх в ушах звенит так, что я выхожу.
Кира смотрит на меня. Я отдаю ей камень, и она надевает его, не глядя, привычным движением, и прячет под рубаху.
— Как он? — спрашиваю я.
— Жить будет. — Кира трёт лицо ладонями. — Старый, конечно. Грудь у него вся забита, будто глины туда натолкали, и сердце уж не то. Да ничего. Выхожу. — Она молчит. — Говорить он не мог, хрипел только. А под утро, как отпустило, спросил, кто я такая. Я сказала, травница, с купцом приехала. Он посмеялся. Говорит, у Вейна всегда так: поедет за камнем, привезёт чего не просили.
Грач у печи не оборачивается, но я вижу, как у него дёргается уголок рта.
— Дворы у них там на Песчаной заколочены, — говорит он, глядя в огонь. — Живых в улице пять, не больше.
Больше он ничего не добавляет. Кира ложится на лавку, не раздеваясь, подтягивает ноги и засыпает почти сразу, с платком в руке.
* * *
Площадь утром другая, чем раньше: людей меньше, а стекло под ногами мокрое и блестит, и по нему тянет с Лож дымом от лучин. Очередь уже стоит, короче вчерашней, и в ней те же лица или такие же: старики, бабы с детьми на руках, мужик, которого держат под руки двое сыновей. Я иду мимо неё к проходу, и на меня смотрят. Деревенский в лаптях идёт мимо очереди, и никто ему не кричит. Наверное, думают, что меня позвали.
У прохода ждёт тот же юноша что я вчера видел в кабинете Власа.Он стоит между двумя послушниками с дубинками, на полшага впереди них, сложив руки на фартуке, и, когда я подхожу, смотрит не на лицо, а на лапти.
— Я Светозар, следуй за мной, — говорит он. — Не отставай.
Один из послушников отходит в сторону, пропуская нас. Светозар у самого прохода задерживается, касается пальцами края своего фартука и шепчет что-то, коротко, так тихо, что я разбираю только последнее: «…Ей — высший». Потом шагает внутрь, и я за ним.