— Ну… Ну хорошо… Только это…

Он замялся. Несмело и заискивающе глянул на меня, но почти сразу отвел глаза.

— Ну тогда давайте хоть акт совместного задержания составим, а? Это ж можно?

Мы с Мартыновым и Нарывом переглянулись. Нарыв пожал плечами.

— Акт можно, — сказал я с улыбкой.

Хочешь не хочешь, а нужно было вызывать начальство. С этой целью мы отправили Уткина в сторону ДК, к Тарану, чтобы он во всех подробностях доложил о случившемся.

Перед этим я тщательно проинструктировал Уткина, что и как ему докладывать.

— Не робей, Вася, — сказал я ему тогда, — Таран знает, куда докладывать. Ты главное ему опиши операцию. Расскажи — шпиона взяли. Что планировали он и его группа диверсию на складе ГСМ, завтра в пятнадцать ноль-ноль.

— И… И попроси, — вклинился вдруг Гречкин, — чтоб и в наш отдел тоже доложили…

— Доложат, — усмехнулся тому Мартынов, — с Тараном же твой старший ходит.

Гречкин, видимо, почувствовав себя полным идиотом, буркнул:

— А… Точно…

Когда мы закончили, исполнительный Вася кивнул и побежал к начальнику.

Как только Уткин ушёл, начались самые напряжённые минуты на этом складе. Воцарилась настоящая тишина.

Только и было слышно, как Мартынов громко затягивается импортной сигаретой.

Когда мы стали кратко допрашивать Паука после обыска, я задал ему вопрос:

— Ещё твои есть? С кем работаешь? Один?

Саакян мрачно, а ещё очень холодно посмотрел на меня, с трудом поднял лицо от земли, а потом сказал:

— Ты, погранец, лучше остерегайся. Потому как меня так просто не оставят. Не бросят.

— Ну, если твои «дружки» такие же профи, как ты, нам остерегаться нечего, — ответил я ему тогда.

Тем не менее непонятно было: блефует ли Саакян или же правда в округе есть у него какое-нибудь подкрепление. Расслабляться было нельзя. Наш конвой только начинался. И обещал быть напряжённым.

— Значит, слушайте сюда, товарищи милиционеры, — подошёл я к худощавому и таджичонку, дежурившим у ворот, — если что начнётся — огонь на поражение только при явной угрозе. Главная задача — сберечь задержанных. Ясно?

Милиционеры, которые, в сущности, совершенно не должны были мне подчиняться, тем не менее подчинились. Оба отрапортовали «Есть».

Погранцам я тихо сказал:

— Бережём задержанных. Глаз с них не спускать.

Шло время. Минута тянулась за минутой, и ожидание, когда же придут наши, показалось всем настоящей вечностью.

В темноте тихо свистели сычи. Где-то играл своей трелью сверчок. На крыше скрёбся какой-то кот.

Милиционеры нервно реагировали на каждый шорох. Пограничники, напротив, вели себя спокойно. Прислушивались, присматривались. Их движения казались размеренными и спокойными, будто бы они родились в этой напряжённой тишине. Совсем такой же, какая бывает на границе, когда идёшь дозором в кромешной темноте.