Лена стояла у края сцены с нотной папкой, исполняя роль «девушки для красоты и переворачивания страниц», хотя переворачивать было нечего.

— Группа «Синкопа», — прогудел Феофан. Голос у него был такой, словно он говорил в пустую бочку. — Руководитель — студент Морозов. Репертуар… — он поднес листок к глазам, — «Магистраль». Музыка и слова народные?

— Музыка и слова коллектива, товарищ председатель, — четко, по-армейски отрапортовал Макс. — Посвящается строителям светлого будущего.

Феофан хмыкнул. Аркадий наклонился к отцу и что-то зашептал. Феофан отмахнулся от сына, как от назойливой мухи.

— Ну, показывайте ваше будущее. Только недолго. У нас регламент.

Макс повернулся к своим. Подмигнул Грише: «Терпи, казак».

Дал отсчет.

— И раз! И два!

Толик ударил.

*Бум. Хлоп. Бум. Хлоп.*

Ритм был прямым, как линия партии. Никаких сбивок. Никаких синкоп. Толик играл с механической точностью метронома, убивая в музыке любую жизнь. Это был марш оловянных солдатиков.

Гриша вступил на басу.

*Ду-ум. Пу-ум.*

Тоника. Квинта. Тоника. Квинта.

На лице басиста застыла мука. Ему физически больно было играть так примитивно. Его пальцы, привыкшие бегать по грифу, дрожали, желая сорваться в пассаж, но воля (и обещание Макса убить его) держала их в узде.

Макс заиграл на гитаре «чес» — ровный, сухой, без фузза, на чистом, плоском звуке.

И запел. Голос его звенел пионерским задором, от которого сводило скулы.

> *Встает рассвет над краем вековым,*

> *Зовет гудок на трудовую вахту!*

> *Мы молодым порывом, боевым,*

> *Идем в тайгу, в забой, в цеха и в шахту!*

В зале повисла тишина. Члены комиссии, ожидавшие (с подачи Аркадия) дикого рока и воплей, растерянно переглядывались. Где разврат? Где джаз? Где «тлетворное влияние»?

Перед ними выступал идеальный, стерильный советский ансамбль. Скучный до зубовного скрежета.

Аркадий на стуле начал менять цвет лица. Он понимал, что происходит. Он видел эту издевательскую правильность.

— Папа! — прошипел он громко. — Это фарс! Они притворяются!

Феофан не повернул головы. Он слушал. Его палец с огромным перстнем-печаткой (подарок от Союза Писателей) отбивал такт по столу.

*Тук. Тук.*

Ему нравилось.

Этот старый сталинский сокол не любил сложности. Он любил ясность. Маршевый ритм был ему понятен. Слова про шахту и вахту грели его душу, застрявшую в эпохе индустриализации.

> *Рельсы! Уходят! В таежную! Даль!* — выводил Макс, тараща глаза в потолок, изображая экстаз строителя.

Песня закончилась. Макс заглушил струны. Гриша с облегчением выдохнул, опустив бас. Толик поправил очки.