Стройбат-рока.
Севастьян закрыл глаза, но музыка в голове не стихла. Она только набирала обороты, сплетаясь с ритмом сердца и шумом ветра в вентиляции.
Всё только начинается.
Апрель 1974 года в Подмосковье выдался слякотным, но пахнущим свободой. Снег, почерневший и осевший, отступал, обнажая рыжую глину и остовы прошлогодней травы. Воздух звенел от капели и далекого гула реактивных двигателей с соседнего аэродрома.
На объекте «Баня-Люкс» работа кипела не по уставу, а по нотам.
Кирпичная кладка росла с пугающей скоростью.
— *Чвак!* — шлепок раствора.
— *Тук-тук!* — удар кирочкой.
— *Шррр…* — затирка шва.
Ритм был идеальным. Синкопированным.
Макс сидел на стопке поддонов, лениво покачивая ногой в хромовом сапоге. Сапог был «гармошкой» — голенище специально смято в аккуратные складки, признак высшей касты, «дембеля». Ремень на бедрах висел свободно, пряжка, выгнутая и отполированная пастой ГОИ до зеркального блеска, сияла на солнце. Воротничок гимнастерки расстегнут, обнажая тельняшку (неуставную, но кто посмеет сказать слово?).
В зубах дымилась «Ява».
Взгляд из-под козырька фуражки, сдвинутой на затылок, лениво скользил по бригаде.
Двадцать «духов» — новобранцев осеннего призыва — работали как единый организм. Никакой суеты. Никакого мата. Только музыка труда.
— Воробей, сбиваешься! — голос Макса звучал тихо, но перекрывал шум растворомешалки. — Третий такт, синкопа на подаче кирпича. Не части. Мы джаз играем, а не марш.
Сашка Воробей, за два года превратившийся из забитого доходяги в крепкого «черпака», кивнул. Теперь он был бригадиром подающих.
— Понял, Сев. Эй, молодежь! Ровнее! Раз-два-взяли!
Два года назад здесь был ад. Теперь здесь была филармония.
Система, пытавшаяся сломать интеллигента, сама прогнулась под его ритм. Макс не стал уголовником, не стал «куском». Он стал Маэстро. Каптерка превратилась в студию звукозаписи, плац — в репетиционную базу, а стройка — в перформанс.
Офицеры закрывали глаза на неуставщину, потому что план выполнялся на 150 процентов. Бетон заливался качественнее, чем на строительстве БАМа, потому что бетон — это бас. А бас должен быть плотным.
К поддонам подошел Лом.
Бывший уголовник раздался в плечах, его лицо, раньше напоминавшее бульдожью морду, приобрело выражение сытой уверенности. На груди красовался значок «Отличник военного строительства».
Лом сел рядом, смачно сплюнул в лужу.
— Зёма, комбат едет. На «газике». И с ним кто-то штатский.
— Штатский? — бровь Макса дернулась. — Инспекция?
— Похоже. Злой, как собака. Говорят, сроки горят. Генерал хочет в бане париться на Майские.