Он начал хлопать в ладоши.
*Хлоп. (пауза) Хлоп-хлоп.*
Простой бит.
— Давай. Четыре четверти. Вступай на вторую долю.
Толик помедлил секунду. Потом левая рука ударила по тому «А».
*Бум.*
Макс хлопнул.
*Клэк.*
Толик добавил сбивку правой. *Та-та-та.*
Ритм зацепился. Макс усложнил рисунок, начав отбивать синкопу ногой по бетонному полу. Толик мгновенно подстроился, заполнив пустоты сухими щелчками по корешку книги.
В пыльном подвале, среди хлама, возникла магия. Два человека, едва знакомые, говорили на одном языке, не произнося ни слова. Звук нарастал, отражался от стен, вибрировал в груди.
Макс видел, как меняется лицо математика. Отрешенность уходила. Появился азарт. Толик начал кусать губу, очки запотели. Он нашел задачу, которую было интересно решать.
Макс резко оборвал хлопок. Толик ударил финальную точку в «Я».
Тишина вернулась, но теперь она была другой. Наэлектризованной.
— Неплохо, — выдохнул Макс. — Для энциклопедии — вообще гениально. Представь, как это будет звучать на рабочем барабане с пружиной.
Толик снял очки, протер их краем растянутого свитера. Руки у него дрожали — то ли от напряжения, то ли от возбуждения.
— Фанк, говоришь? Это где смещение долей?
— Именно. И там нужны мозги, Толик. Там считать надо быстрее, чем говорить.
Математик надел очки обратно. Посмотрел на свои карандаши — один грифель сломался.
— У меня сессия завалена. Работы нет. Живу здесь, в подсобке, пока не выгнали. Терять нечего.
— Значит, ты в деле?
— А инструменты где? Ты обещал.
— Будут, — твердо сказал Макс, хотя понятия не имел, где достать барабаны в дефицитной Москве. Но это была проблема будущего. Сейчас была решена проблема фундамента. — Считай, что ты зачислен на кафедру прикладной ритмики.
Протянул руку. Толик посмотрел на неё, потом неуверенно, но крепко пожал. Ладонь у него была сухая и жесткая, как пергамент.
— Толик.
— Сева.
— А что играть будем? Опять про партию? — спросил новый барабанщик, собирая карандаши.
— Нет. Про жизнь. И поверь, Толик, формула там будет посложнее, чем у Фибоначчи.
Макс развернулся и пошел к лестнице. Усталость как рукой сняло.
Теперь у него был ритм-секция. Осталось найти бас. И, кажется, он знал, где искать — в ресторане «Прага», где по вечерам плакал контрабас и звенели бокалы.
Но это уже другая история.
А пока — наверх, на воздух. Москва семьдесят первого ждала. И теперь он был готов задать ей свой темп.
Тяжелая, обитая дерматином дверь с табличкой «Не входить! Идет запись» отсекала внешний мир надежнее, чем гермозатвор бункера. За ней осталась суета коридоров Гостелерадио на Пятницкой: беготня курьеров с пленками, запах растворимого кофе и бесконечные разговоры о планах партии.