Я устало опустилась на лавку, глядя на свои окровавленные, искусанные шерстью пальцы. Первый шаг был сделан. Теперь нужно было придумать, как превратить это тепло в еду.
Но додумать я не успела. Утреннюю тишину нарушил грубый, бесцеремонный стук в дверь. Будто били ногой…
Дверь содрогнулась от второго удара. С потолка на земляной пол посыпалась сухая гнилая пакля. Уля мертвой хваткой вцепилась в мою юбку, её маленькое тело колотило от ужаса.
«Спокойно, Аня, — мысленно приказала я себе, осознанно называя себя прежним именем. — Ты в своей жизни и не таких начальников на место ставила. Всякие председатели, наглые чиновники и жэковские хамы ломались, если говорить с ними правильно. А это всего лишь деревенский староста».
Я мягко отцепила от себя пальчики сестры. — Уля, марш под лежанку. Сиди тихо, как мышка. Что бы ни случилось — не высовывайся.
Девчушка послушно юркнула в темноту под настил. Я поправила плед на крепко спящей маме, глубоко вдохнула, расправила плечи и пошла открывать.
На пороге стоял Еремей — высокий, плотный мужик лет пятидесяти в богатом тулупе из добротной овчины и меховой шапке. Лицо красное с мороза, усы в инее, а взгляд надменный, хозяйский. За его спиной маячил его племянник, долговязый и придурковатый Гришка, с засаленной веревкой в руках. Пришли, значит, как за вещью.
— Что ж ты, девка, заставляешь хозяина на морозе ждать? — рявкнул Еремей, пытаясь бесцеремонно протиснуться в избу.
Я не отступила ни на шаг. Наоборот, встала прямо в дверном проеме, упершись руками в косяки. Моё новое 17-летнее тело было мелким и худым, но взгляд 66-летней женщины, повидавшей виды, заставил старосту на секунду запнуться.
— Здравствуйте, Еремей Никитич, — сказала я спокойно, ровно, без капли девичьего страха. Голос не дрожал. — В дом не приглашаю, у нас матушка тяжело больна, нечего заразу разносить. Чего хотели?
Еремей от такой дерзости даже усами дернул. На дворе канун зимы, сироты голодают, должны в ногах валяться и выть от горя, а эта стоит, как скала.
— Ты мне тут зубы не заговаривай, Ксюшка! — прикрикнул он, но уже чуть тише, косясь на избы соседей. — Год прошел, как отец твой преставился. Долг за ним — два мешка отборного жита и полмешка ячменя. Отдавать нечем, я знаю. Корову вашу я еще летом забрал, да она тощая была, долг не перекрыла. Василиса, чай, помирать собралась. Так что уговор помнишь? Девку малую, Ульку, забираю в город. Оформлю в услужение к купцу Фомину. Он мне за неё как раз твой долг простит, еще и сверху накинет. Гришка, вяжи девку!
Племянник двинулся было вперед, но я сделала шаг навстречу и посмотрела ему прямо в глаза — холодно и жестко. Парень попятился.