— Стоять, — тихо, но так, что Гришка замер, произнесла я. Затем повернулась к старосте. — Значит так, Еремей Никитич. Давайте считать. По закону.

Староста опешил. — По какому такому закону? Я тут закон!

— Закон у нас один — княжеский. Мой отец брал зерно? Брал. Под какой процент? Под честное слово? Записей в волостной книге нет, я проверяла отцовские бумаги. Вы корову угнали? Угнали. Живая дойная корова стоит в три раза больше, чем два мешка зерна, даже в голодный год. Это раз.

Еремей багровел на глазах. Он привык, что деревенские бабы только плачут и причитают, а тут малолетка выдает экономический расклад.

— Ах ты, дрянь… — прошипел он.

— Второе, — перебила я его, повысив голос так, чтобы слышно было на улице. А там уже притормозили пара прохожих мужиков. — Продажа малолетних детей в рабство или вечную кабалу без согласия опекуна — это уголовное преступление. Мать моя жива. Я — совершеннолетняя по местным меркам, мне семнадцать. Если вы сейчас силой уведете пятилетнего ребенка, я пешком пойду в уездный город. Дойду, Еремей Никитич. И подам жалобу судье на самоуправство и кражу детей. Думаете, купец Фомин станет вас от суда отмазывать? Да он первый открестится от такого «поставщика живого товара». Оно вам надо? Из-за двух мешков ржавого жита под суд идти и теплое место старосты терять?

Наступила тишина. Было слышно только, как вороны каркают на заснеженных березах. Староста хватал ртом воздух, как вытащенный из проруби карась. Жизненный опыт подсказывал мне: наглого агрессора нужно ошарашить терминами, которых он не знает, и показать, что его личная выгода под угрозой.

— Да кто ж тебе поверит, нищенке… — неуверенно буркнул староста, но запал его иссяк. Он понял, что девка не шутит. Перед ним стояла не испуганная Ксюшка, а юридически подкованный танк.

— Поверят, — отрезала я. — Потому что терять мне нечего. А вам есть что терять.

В этот момент из-за моей спины послышался шорох. Я испугалась, что Уля вылезла, но это была не она. С печи, кутаясь в мой новый, огромный помпонный плед, медленно слезала мама. Её лицо всё еще было бледным, но глаза горели осмысленно. Невиданное одеяло, пушистое, состоящее из сотен серых меховых шариков, шлейфом тянулось за ней, дыша теплом.

Еремей и Гришка уставились на маму. Точнее, на то, во что она была укутана.

— Василиса?.. — вырвалось у старосты. — Ты ж при смерти была… А это… это что на тебе? Соболя? Куньи шкуры? Откуда?!

Мама, придерживая плед у груди, посмотрела на старосту с тихим достоинством. Тепло пледа согрело её лёгкие, и она ответила без кашля, твердо: — Дочь моя, Ксения, соткала. Своими руками. Так что иди, Еремей, добром. Долг мы тебе вернем. К зиме вернем, до копейки. А девчонок моих не тронь.