Я занесла раму в дом. Уля завороженно наблюдала, как я привязываю первую толстую шерстяную ленту к угловому гвоздю.

— Ксюша, а что это будет? — шепотом спросила она.

— Это будет наше спасение, ушастик.

Я потянула шерстяную нить от верхнего гвоздя к нижнему. Потом обратно. Вверх — вниз. Вдоль всей рамы натянулись ровные серые струны. Затем я пустила нить по горизонтали, переплетая её с вертикальными. Получилась густая сетка. Но это был только первый слой. Чтобы плед получился пышным, нужно было натянуть еще как минимум десять слоев по диагоналям и осям.

Мама на печи то засыпала, то просыпалась от тяжелого бреда. На мгновение открыв глаза, она увидела меня, сидящую на полу перед огромным деревянным крестом из ниток.

— Доченька… Ксюша… Что ж ты делаешь-то… — тихо прошептала она, и по её желтой щеке покатилась слеза. — Совсем умом тронулась… Прости меня, грешную, не уберегла…

— Мама, спи. Всё хорошо, — мягко ответила я, завязывая очередной прочный узел на пересечении нитей.

Теперь началась самая нудная и тяжелая часть работы. Каждое — абсолютно каждое! — пересечение нитей на этой огромной сетке нужно было связать намертво отдельной короткой ниточкой. Тысячи узлов. Огромный, монотонный труд, который занял у меня всю ночь. Спина затекла так, что казалось, её залили бетоном. Глаза слезились от тусклого света лучины. Уля уже давно спала, свернувшись калачиком под дырявым тулупом, а я всё сидела, перебирая пальцами серую шерсть и затягивая узлы. Если пропустить хоть один — плед развалится при первой же стирке.

Под утро работа была закончена. Вся рама была затянута толстым, тяжелым слоем переплетенных нитей.

Я взяла старый, тупой отцовский нож, наточила его о плоский камень у порога и подошла к станку. Момент истины. Я аккуратно, стараясь не дышать, начала разрезать верхние слои шерсти между узлами, оставляя нетронутыми только самые нижние две нити основы.

Один взмах ножа. Второй. Третий.

Шерстяные жгуты под лезвием начали рассыпаться, освобождаясь от натяжения. Серые нити мгновенно распушались, закручиваясь в круглые, мягкие, пушистые помпоны. Прямо на глазах уродливая сетка превращалась в невероятное, воздушное и сказочно теплое облако.

Когда я срезала плед с последних гвоздей, он тяжело упал мне на руки. Без единого шва. Мягкий, как мех молодого ягненка, толстый и дышащий живым, густым теплом.

Я подошла к печи и осторожно накрыла этим чудом дрожащую маму. Василиса вздрогнула, пошевелилась под непривычной теплой тяжестью, а потом её лицо вдруг разгладилось. Тепло, которое задерживали тысячи пушистых помпонов, мгновенно окутало её измученное тело. Она глубоко вздохнула и впервые за последние недели уснула спокойно — без хрипа, без кашля и без боли.