Староста не мог оторвать взгляда от пледа. Как человек практичный и зажиточный, он сразу понял: вещь уникальная. Такой ни у кого нет — ни у купцов в городе, ни у барыни в поместье. Мягкая, как пух, богатая на вид, теплая.

Его маленькие глазки хитро сузились. Он понял, откуда ветер дует.

— К зиме, говоришь? — Еремей перевел взгляд на меня, в его глазах появилось новое, куда более опасное выражение — купеческая жадность. — Ладно, Ксюшка. Язык у тебя подвешен, признаю. Судами меня пугать не надо, сами с усами. Даю вам срок — две недели. Если через две недели не отдадите долг серебром или… вот такими вещами, — он ткнул пальцем в плед, — заберу и Ульку, и избу вашу на дрова пущу. Гришка, пошли!

Они развернулись и пошли прочь по грязи. Гришка обиженно прятал веревку в карман.

Я закрыла дверь на засов и только тогда позволила себе слабо опустить плечи. Ноги подкашивались от голода и напряжения.

— Ксюша… — тихо позвала мама, опускаясь на лавку. — Откуда в тебе это? И что это за чудо ты сотворила?