— Со мной все в порядке.
— Дар Пламенного Писца встречается редко. Я это знаю. — Нолл наклонился вперед и впервые за весь разговор убрал руки со стола. — Также я знаю, что вашему отцу пришлось непросто. Поверьте, я говорю это не для того, чтобы ранить вас. Напротив, академия в его случае оказалась, скажем прямо, недостаточно внимательна. Я бы не хотел, чтобы с вами повторилось то же самое.
Слова он бросил аккуратно, без прямого обвинения и без конкретики. Но сигнал я поняла.
У меня дрогнула рука. Я плотнее сжала пальцы.
— Моему отцу пришлось непросто именно здесь, — сказала я. — В этой самой академии, которой тогда уже руководили вы.
Лицо Нолла не изменилось. Зато архимаг Тейн посмотрел на меня иначе. До этого он оценивал, а теперь в его взгляде появился настоящий интерес. Он задержался на мне чуть дольше, чем требовалось, будто только что заметил что-то важное. Я решила запомнить его реакцию и позже попытаться выяснить причину.
— Академия сожалеет об обстоятельствах гибели вашего отца, — произнес Нолл. — Это был трагический случай нестабильного магического взаимодействия. Прошло уже шесть лет, но я понимаю, что память от времени не стирается.
— Это был не случай, а решение, которое вы приняли лично. — Я постаралась сказать это ровно. — Я видела документ. На нем стояли дата и ваша формулировка.
Нолл опустил взгляд на мою тетрадь. До этого он словно не замечал ее, а теперь увидел и закладки, и край копии, лежавшей под уведомлением.
— Вы ссылаетесь на документ, к которому у студента первого курса нет официального доступа.
— Я говорю только о том, что видела своими глазами.
— Это потребует отдельного разбирательства.
— Разумеется, — согласилась я. — И пусть оно будет официальным, с протоколом и наблюдателем от Высшего Совета.
Архимаг Тейн взял со столика свой кожаный блокнот, открыл его и начал что-то писать. Он писал не торопясь, методично. Перо у него было хорошим. Нолл следил за каждым движением с подчеркнутым равнодушием, словно перед ним происходило что-то неприятное, но не зависящее от его воли. Этого оказалось достаточно, чтобы я поняла, записи Тейна беспокоили ректора куда сильнее, чем он хотел показать.
Тейн собирал не ректорский протокол, а собственное дело.
Нолл сделал то, что умел лучше всего, быстро перегруппировался. Он не отступил и не показал тревоги, а просто перенес акцент. Теперь он говорил о благополучии студентов, установленном порядке разбирательств и финальном испытании, на котором я смогу продемонстрировать свой прогресс. Каждая новая формулировка уводила разговор от документа, но Тейн продолжал писать, поэтому полностью закрыть тему уже не получалось.