— Разумовский сражается, — отрубил Пожарский. — Сражается там, где большинство из нас предпочитало бы договориться.

Светлейший князь Воронцов всё это время медленно играл золотой ручкой; лёгкие касания кончиком по краю стола выстукивали размер: «раз-два-три», как бы пытаясь настроить разговоры за столом на свой лад.

— Господа, — наконец вмешался он, — мы не в аудитории и не на параде. Давайте говорить без образов. Факт первый: Род Разумовских за последние время стремительно взлетел, из статуса «умирающего», встав на одну ступень с нами, светлейшими князьями. Факт второй: влияние Разумовского на Императора выросло стремительнее любой известной нам династии со времён Кутузовых. Факт третий: монополизация силы в одних руках равна угрозе будущему Империи.

— И что? — сухо спросил хан. — Держава видит сильный род — ставит на него. Держава не глупа.

— Опора, хан, — Воронцов поднял глаза, — это столп. Разумовские же стали сводом. Не отдают, а собирают под себя. И если свод замкнётся, каждый наш род окажется под ним, не рядом.

— Свод держат стены, — отозвался Муравьёв.

— Каждую из которой можно без проблем поменять по-отдельности, — отрезал Юсупов.

Потёмкин согнулся вперёд, наградив собеседников тяжёлым, как его родной аспект Земли, взглядом:

— Пётр Сергеевич, вы куда клоните? К изменению Дворянского устава? К ревизии полномочий? Или может к самой Книге Его Императорского Величества?

— Я говорю об очевидном, — мягко сказал Воронцов. — Разумовские получили слишком много власти. Слишком быстро. Это опасно для баланса. Опасно — значит требует коррекции. Мы — не оппоненты Императору. Но на плечи наших родов Империя опирается веками. Наш долг — предупредить.

Пожарский медленно поставил чашку. Его ладонь легла на стол так, что по полировке прошёл едва заметный рябой рисунок — температура в комнате слегка прыгнула вверх.

— Предупредить — это когда ребёнок бежит к проруби. А здесь ты предлагаешь подрубить мостки, Воронцов. И я хочу понять: зачем?

Он наклонился, заглянув хозяину прямо в глаза:

— Или ради кого?

В комнате стало еще чуточку теплее. Муравьёв перестал улыбаться. Хан Эрмед отвёл взгляд от чашки, глядя теперь на дверь: прислушивался к коридору. Потемкин не шелохнулся, но ладонь его, тяжёлая, как плита, легла на подлокотник иначе — глубже, будто проверяя опору.

— Ты переходишь грань, Евгений Александрович, — ровно произнёс Воронцов.

— Ты её давно перешёл, — так же ровно ответил Пожарский. — Когда подписал особые листы поставок на Тихоокеанский сектор в обход казны. Когда дал людям из Империи Восходящего Солнца доступ к портовым складам во Владивостоке. Когда твои люди «случайно» встречались в Хабаровске с японцами. Ты думаешь, это никто не видит?