Всюду — на мольбертах, вдоль бревенчатых стен, на массивных подрамниках — стояли гигантские холсты.
И на этих холстах цвет не подчинялся законом круга Иттена, которые пытались впихнуть в студентов-дизайнеров адепты теории «Искусства цвета». Цвет тут не строился в пары, трио или квартеты. Он бушевал.
Это не было примитивной декоративностью. Нико работал открытым, вибрирующим нервом. Силуэты на его полотнах — фигуры девушек в яростном прыжке, в изломе танца, на границе полета и падения — обладали анатомической строгостью, но материя вокруг них плавилась. Пятна оранжевого кадмия взрывали холодную толщу берлинской лазури, расплавленное золото текло по кромкам силуэтов, а вспышки неоновой фуксии преломлялись на изгибах тел с такой физической мощью, что сетчатке глаз становилось больно. Картины пульсировали. Они испускали тепло, как остывающий после ковки металл.
Я могла бы любоваться этим взрывом красок вечно, но звон упавшей банки с кистями привлек моё внимание к растерянной фигуре, пытающейся повернуть огромное двухметровое полотно к лицом стене. И у него бы возможно это получилось бы, будь в его мастерской побольше порядка, а так я шагнула в сторону шума и…
Удар под дых. Земля ушла из-под моих аккуратных ботинок.
С двухметрового полотна на меня смотрела… я.
Но не та собранная, выверенная Кики в архитектурном графитовом жилете, которую знали в бюро. На нем была я 14 лет. Полотно дышало безудержной свободой и ликующим гимном юности: посреди яростного ночного шторма, где в густых, сочных мазках мастихина сталкиваются сапфировая бездна, бирюза и всполохи пурпура, юная я запрокидывала голову в безудержном, счастливом смехе навстречу соленым брызгам. С отвесной скалы сквозь грозовой мрак бил теплый луч маяка — он выхватывал из стихии промокшую белую футболку, разметавшиеся золотые волосы и делал лицо сияющим, превращая бушующий океан в сияющий калейдоскоп чистой надежды, где нет места цифрам и дедлайнам, а есть только восторг и бесконечное счастье.
Галерея «Штрих» находилась в историческом квартале Ичима, в отреставрированном здании классического особняка XIX века, чья вековая стать, умудрялась не спорить, а утонченно обрамлять современный интерьер, дышавший высокомерным порядком.
Здесь не пахло краской. Здесь пахло деньгами, властью и нетленным...
Валеска Лукасовна сидела за массивным столом из черного обсидиана, листая каталог зарубежного аукциона. Выглядела она с иголочки: мужская посадка темно-серого смокинга от кутюр, гладкий пучок с проседью, графичные очки в тонкой оправе.