— Кики, — произнесла она, не поднимая глаз от каталога, ее сухой голос скользнул по полированному камню. — Твое бюро опять пытается протащить в проект кого-то из местных любителей морских закатов? Если у тебя интерьерная графика — оставь каталоги секретарю. У меня нет на это времени.
Я молча подошла к столу. Не стала рассыпаться в дежурных комплиментах — с Акулой этот номер никогда не проходил. Я просто достала свой планшет, отключила автоповорот экрана, вывела на максимум яркость матрицы и положила устройство прямо перед ней.
На черном глянце вспыхнул снимок из мастерской в соснах.
Холст с летящей фигурой, где оранжевый кадмий взрывал тяжелую толщу ультрамарина.
Валеска не шелохнулась. Но я заметила — тончайшая дужка ее очков дрогнула. Ее цепкий, холодный взгляд впился в экран. Прошла секунда. Пять. Десять. В гулкой тишине зала было слышно, как за толстыми стеклами шумит ветер с набережной.
Она медленно протянула руку, увеличила изображение в нескольких местах, потом смахнула кадр вправо.
Второй снимок. Фактура мазка на просвет закатного горного солнца — плотные, пастозные гребни масла, преломляющие чистый спектр.
Третий кадр. Следующие… И наконец — мой портрет. Фигура из разноцветного шторма, и сверкающий маяк.
Валеска медленно сняла очки, отложила их на край каталога и подпёрла подбородок большим пальцем и секунд десять смотрела куда-то в сторону немигающим взглядом. Потом повернулась ко мне и строго спросила:
— Ну и кто это?
— Это выпускник нашего местного колледжа, Валеска Лукасовна, — спокойно ответила я, забирая планшет со стола. — Пишет в шале на склоне. Нигде не выставлялся. Ни одного коммерческого контракта. Ни одного упоминания в прессе.
— Это розыгрыш какой-то? — Акула резко подалась вперед. — Я сначала подумала, что ты хочешь продать мне Леонида Афремова. Но вгляделась и поняла, что у этого человека безупречная академическая постановка руки и абсолютно европейское, дикое, первобытное чувство светоносности. Это уровень зрелого Нольде или даже не побоюсь этого слова Ван Гога. Где, говоришь, он прячется?
— Он не прячется. Он просто отказывается продавать свои работы. Сказал, что его искусство не для гостиных моих лощеных клиентов, и выставил меня за дверь.
Валеска медленно, почти беззвучно рассмеялась — сухим, надменным смехом человека, для которого слово «нет» существует лишь как повод поднять цену втрое:
— Художники… Вечные блаженные дети. Они думают, что их холсты принадлежат им. А они принадлежат вечности!.. Кто его агент?
— Никто. Он сам по себе. Говорит, что обувью торгует.