Они почти не разговаривали. Слова казались лишними там, где всё уже было сказано и решено. Но на третий день, когда впереди показались первые деревья — настоящие, с зелёной дымкой листвы, — Морок вдруг остановился.
— Я не пойду дальше, — сказал он.
Мирана обернулась. Он стоял на границе долины, там, где талый снег ещё перемешивался с первой травой, и его лицо было спокойным — впервые за всё время без тени усмешки.
— Почему? — спросила она.
— Потому что я — зима, — ответил он просто. — Если я войду в Сердце, оно снова заснёт. Оно не выдержит двоих сразу, пока не окрепнет. А оно ещё слабое. — Он посмотрел на Огнеяра. — Ты останешься с ней. Ты нужен ей больше, чем я.
Огнеяр молчал. Мирана видела, как его руки сжались в кулаки, как он борется с собой — с тем самым желанием взять всё на себя, которое привело их сюда.
— А ты? — спросил он наконец. — Что будет с тобой?
— Я буду ждать, — сказал Морок. — На перевале. Там, где время стоит. Я умею ждать. — Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была не красивой, а просто усталой. — Когда Сердце окрепнет, я вернусь. И мы попробуем снова. Втроём. Как она сказала.
Он повернулся и пошёл обратно, вверх по тропе, и его чёрный плащ быстро растворился в белом мареве. Мирана смотрела ему вслед, пока он не исчез, и чувствовала, как в груди, рядом с искрой, что-то сжимается и разжимается — будто она училась дышать заново.
— Он вернётся, — сказал Огнеяр. Это был не вопрос.
— Вернётся, — согласилась она. — Куда он денется.
Они вошли в долину, и весна приняла их, как принимает земля семя: без слов, без условий, просто потому, что пришло время. Деревья распускались у них на глазах, птицы, которых Мирана никогда не слышала, пели в ветвях, и ручьи, освободившись ото льда, бежали к Сердцу, чтобы напоить его.
У подножия холма они остановились. Кольцо камней больше не гудело — оно пело. Тихо, на одной ноте, но эта нота была такой чистой, что Мирана заплакала, сама не понимая почему.
— Что теперь? — спросила она, вытирая лицо.
— Теперь мы живём, — сказал Огнеяр. — Просто живём. Учимся. Я покажу тебе, как слушать лёд, а ты научишь меня слушать весну. — Он помолчал. — И книгу. Твой отец оставил её не просто так. Там может быть то, что нам пригодится.
Мирана вспомнила старика на камне, его слова о первом льде, о разжатых пальцах. Она больше не боялась отпускать.
— Хорошо, — сказала она. — Но сначала — печь. Я хочу настоящую печь и настоящий хлеб. Я сто лет не ела хлеба.
Огнеяр засмеялся. Впервые за всё время — громко, легко, без тени усталости. И Мирана поняла, что этот смех она запомнит надолго. Может быть, навсегда.