— Фрете и нагло отмазыфаетесь, — не очень уверенно парировал голос. — Как же не фриц, раз картоху форуешь и огнефстрелом грозишь? Гофнюк!

Верн сунул «курц-курц» за ремень:

— Это я немного испугался. И вообще мы виноваты. Готовы за картофель заплатить. По столичным расценкам. Полновесным эстерштайнским серебром.

— Серефром⁈ Да видал я фаше серефро… — сердитый шепелявец употребил несколько слов, точного значения которых обер-фенрих не знал. Но догадаться вполне мог. Вообще складывалось впечатление, что за спиной не злобный карлик-маг и не сказочный картофельный цверг, а ребенок. Пусть и откровенно магический.

— Послушайте, я признаю вину. Можем мы как-то возместить ущерб? Просто скажите, каким образом.

— Каким-каким, да никаким. Сдохните фсе, туда фам и дороха! — припечатал зловредный абориген. — Мамка с фами цафкаться не станет.

— Да что ж так сразу? Что сразу «мамка»? Я же вежливо пытаюсь, извиняюсь,– вздохнул Верн, пытаясь оглянуться — на этот раз медленно, плавно.

— Нету тут никофо, — ехидно заверил невидимый шепелявец. — Мне фелели на глаза чуфым не показыфаться, я и не покафусь.

— А ну, Ф-федька, язык прикусил и домой сгинул, — певуче и жестко сказали рядом.

— Да я-ф ничефо…

— Домой, я сказала! Отлучиться от вас и на день нельзя, дурни безмозглые…

Верн онемел.

Мамка невидимого Ф-федьки была вполне видимой. Настолько, что глазам трудно поверить.

Невысокая и одновременно статная, почти неразличимая в темноте и сияющее красивая, соблазнительная и жуткая. Роскошное, отливающее в глубокую зелень, видимо, очень дорогого атласа платье, драгоценный и странный головной убор, переброшенная на грудь пара толстых кос.

— Насмотрелся? Хороша ли смерть? — говорила ужасная красавица вполне четко, без всякого упора на «фффф», но со странным произношением. Впрочем, это не имело значения. Магическая особа — вот сейчас однозначно понималось — очень магическая. И то, что такая красота странна и неуместна среди картофельных грядок, значения не имело.

— Смерть лучше, чем мечталось, — признался обер-фенрих.

— Это хорошо сказал — одобрила ночная красавица. — Особо больно не сделаю. Соучастников твоих куда подольше помучаю.

— Да за что их? Не ведали, что творят. Думали, что картошка дикая. Глупо, но это так и есть.

— Вижу, что так и есть. Только причем тут картофель? Да жрите перед смертью, не жалко. Огородик-то все равно — баловство пустое. Зачем опять приперлись? Или не понимаете?

— Мы не знали, — Верн почувствовал, что падает на колени…

…как приблизилась, как ее рука на плече оказалась — не понял. Ноги подогнулись под немыслимой тяжестью, на плечо словно тонны и тонны каменного груза давили, холод навалился, сейчас она чуть кистью шевельнет и хрустнут позвонки солдатской шеи…